«Stačí bilancovat mrtvolami!»

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/sto-chasov-v-adu/

Сто часов в аду

Zelim

Foto: Oxana Juško pro „RR“

Зелим с мамой  и детьми через полгода после пыток

Zelim s maminkou a dětmi, rok a půl po mučení

Foto: Aelita Šachgireeva/Expertíza Moci

Ruský reportér č.37 (215), 22. září 2011

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/sto-chasov-v-adu/

Sto hodin v pekle

V Ingušsku začal soud s Nazirem Gulievem a Ilezem Nalgievem – policejními náčelníky, kteří jsou obviněni z nelidského mučení zadržených. Je to první proces věnovaný hrůze, o které všichni dávno věděli. Honba za „čárkovými“ výkazy a pocit beztrestnosti dělají z policie a zvláštních služeb bandu maniaků-sadistů, zahánějící mládež „do lesů“. „RR“ publikuje šokující svědectví o vnitřním mechanismu ruského mučícího systému. Dostal se na povrch díky neuvěřitelné odvaze Zelimchana Čitigova, mladého čečenského chlapce, který přežil mučírnu a vydal svědectví o tyranech. Interview s ním komentuje hlava Republiky Ingušsko Junus-Bek Jevkurov a předseda „Výboru proti mučení“ Igor Kaljapin.

Seznámil jsem se se Zelimem Čitigovem po jeho propuštění z Botkinské nemocnice. Tichý mladík, vajnachsky (pozn. překl.: Vajnach-příslušník čečenského nebo ingušského národa) uctivý ke starším. Nahrával jsem si interview, a pořád jsem na něj zkoumavě zíral a nemohl si představit, co tenhle klučina všechno vydržel. Zelim už chodil, i když trochu strnule. V Botkinské ho dobře léčili – tam přijel v invalidním křesle, ale předtím čtyři měsíce nehybně proležel v nemocnicích Nazraně a Grozného. Po čtyřech dnech nelidského mučení.

Předehra. Karabulak – GOVD (městské oddělení policie)

- Jednoho únorového večera, po osmé hodině, jsem stál na zastávce. V Karabulaku je zastávka vedle GOVD. Rychle se stmívalo. Sběrné minibusy už nejezdily – a najednou zastavuje projíždějící auto, černé, 114. „Kam jedeš?“ – „Na benzínku mě vezmete?“ – „Tak si sedni!“

Zezadu vylezl jeden kluk, aby mě pustil. Nevidím moc dobře, tak jsem si nevšiml, co mají oblečené, nezkoumal jsem je – prostě kluci, co mě odvezou. Sedl jsem si do auta, doprostřed. Hned na místě se začali otáčet. Říkám jim: „Nejedete k benzínce?“ Začali nadávat:“ Necukej se, dojedeš, kam je třeba“. Rozhlídl jsem se po stranách – oba vedle sedící v černé formě, samopaly mezi nohama. Za chvilku jsme dojeli k GOVD, zastavili jsme – naproti nám jde zástupce náčelníka Ilez Nalgiev. To vím až teď, tehdy jsem ho neznal.

Ty jsi kdo?“ – říká mi. Vysvětlil jsem: tak a tak… Zašli jsme na oddělení. Neprohlíželi mě, dokumenty nechtěli, jen telefon mi vzali.

Druhé poschodí, nějaká místnost, sedli jsme si. „Ty jsi muslim?“ – „Ano, – říkám, – muslim“. – „Tak to jsi můj bratr?“ – „Všichni jsme bratři“. – „Udělej pro mě něco“. Pomyslel jsem si: teď bude na sto procent chtít, abych někoho udal. „Pomož mi, – říká, – očistit naši republiku“. Myslel jsem si, že má na mysli – město očistit, tak dumám, co s tím má policie? „Jak vyčistit?“ – „Od ruských vojáků, zabíjet je. Od hříchů – vyhazovat do vzduchu obchody s alkoholem, kavárny, kde jsou holky… Jsme přece muslimové, to je zakázané!“

A to jsem zrovna nedávno viděl v televizi nového náčelníka GOVD. Říkal:

Přestaňte, nedělejte to! Jestli si myslíte, že nezákonnost neskončí, mýlíte se. Já osobně…“ Ještě jsem si pomyslel: no konečně, normální člověk vystupuje – říká, že s tím bincem je třeba skončit.

Povídám: “ Ale váš náčelník říkal… Jak mi můžete něco takového nabízet? Co když mu to řeknu?“ – „Náčelník? Pojď se mnou“.

Vyšli jsme na chodbu, zašli do jiné místnosti. Tam sedí ten samý náčelník, Nazir Guliev. „Kdo je to?“ – ptá se. – „To je náš bratr, muslim“. Posadili mě na židli, taková pěkná kancelář. Sedíme, a já mu říkám: „Víte, co mi nabízel?“ On sedí, poslouchá, usmívá se, pak povídá: „Poslouchej, přece nemůžu v televizi říkat věci tak, jak se mají“. Udivilo mě to: něco takového mi říká policista! Nemyslel jsem si, že je to vůbec možné. Žiju na vesnici, zakončil jsem jedenáctiletou školu, oženil se, chodím na stavbu, vracím se zpět – nic jsme nevěděl.

Potom přede mě položili dva balíčky po pěti tisících a pistoli: „Tady máš zbraň, peníze. Prostě musíš pomoct. Řekni, jaké auto – my ti auto dodáme, žádný problém…“ Říkám: „ Auto řídit neumím, zbraň jsem v životě v ruce nedržel“. Vysvětluji jim: dělal jsem na stavbě, mám děti, takové věci mě vůbec nezajímají.

Vem si k sobě ještě tři-čtyři kluky. Kamarády přece máš? Taky jim dáme zbraně. Jaké chcete?…“ – „Vůbec zbraním nerozumím“. – „Uděláme ti zbrojní průkaz…“

Asi dvě hodiny mě přemlouvali. „No dobře, jestli nechceš, – říkají, – tak co dělat…“

Odvedli mě do jiné místnosti, sňali otisky prstů, zapsali si všechny příbuzné z otcovy i matčiny strany: „Tak, bež!“

Pořád jsem na to myslel – několik dní jsem chodil jako zombie. Předtím u nás u GOVD spáchali atentát, a za nějakou dobu z naší Promžilbazy (průmyslová báza – útulek pro uprchlíky z Čečenska) odvezli dva kluky. Matka mi řekla, že jeden se přiznal. Na to jsem řekl: „Kdyby seděl doma, nedělal blbosti – všechno by bylo v pořádku. Dobře, že ho našli“.

Den první. Centrum „E“ (oddělení pro boj s organizovaným zločinem)

- Ale 27. dubna ráno v sedm hodin vtrhávají do domu. Zrovna jsem se modlil – vpadlo tam asi třicet lidí, v maskách, po zuby ozbrojení, v černých uniformách. Matka vyskočila – žádné průkazy, nic neříkají. Prostě mě popadli, vyvedli, posadili do „Priory“. Jeden si sedl zprava, druhý zleva – sedli mi na ruce. Zezadu mi na hlavu přetáhli bundu a hlavu položili mezi sedadla.

Když se auto rozjelo – bijí mě po hlavě, po zádech…

Někam jsme dojeli, na hlavu mi hned natáhli sáček, na úrovni očí zalepili lepicí páskou a ruce vzadu taky páskou omotali. „Lehni si na břicho!“ Lehl jsem si – začali mě bít. Nic neříkají – jen bijí, bijí, bijí, bijí. Bylo tam asi sedm nebo osm lidí. Pak mi sáček sklouznul na nos, nemohl jsem dýchat, tak říkám: „Nadzvědněte ten sáček, prosím vás…“ Někdo mi ho stáhnul na krk a začal mě dusit.

Házel jsem sebou, potom jsem přestal, skoro jsem omdlel – tak pustili. Trochu jsem mohl dýchat – posadili mě, začali říkat nějaká jména. „Znáš takového?“ – „Neznám“. Asi po dvou minutách řekli: „Teď doneseme detektor lži a uvidíme, jestli říkáš pravdu nebo ne“. Zaradoval jsem se! Vůbec jsem nechápal, proč mě odvedli, kdo mě odvedl, kde jsem. Pomyslel jsem si: teď zjistí, že jsem nevinný, a pustí mě.

Sundali mi boty, ponožky a k oběma palcům připojili dráty. Řekli něčí příjmení – nevím, kdo to je. Řekli další – taky nevím. Ptali se už na třetí příjmení – když jsem začal cítit něco divného v nohách, nějaký třes. Překvapilo mě to, nejdřív jsem nepochopil, o co jde. „Detektor lži říká, že lžeš! Kde je zbraň?“ Povídám: “Nevím, v životě jsem v rukách nedržel…“ – a zase jsem ucítil třes, už silnější. Divil jsem se: přece vím, že jsem v životě zbraň neměl. Říkám: „On nefunguje dobře!“

Nic mi neodpovídají, a já už se úplně třesu až k pupku – to už začínám chápat, že je to elektrický proud.

A začali: něco povídají – a pouštějí proud. Zase, zase – už se válím. Potom jsem asi zpřetrhal dráty, tak přestali. Otočili mě na břicho, na záda mi sedli tři lidi a začali mi kroutit nohy dozadu. Pak mě začali kopat.

  • Rusové nebo Inguši?
  • Čistí Inguši to byli, čistí Inguši! Ale když mě bili, prohlašovali: „Jsme Rusové! Jsme Rusové!“
  • Proč?
  • Nevím. Prostě mě bijí a křičí: „Jsme Rusové!“ Potom mě hodili do jiné místnosti, metr na metr,

ani nohy jsem nemohl natáhnout. Seděl jsem tam asi pět minut – a celou dobu jsem slyšel: někdo nedaleko křičí, pláče. Když mě mučili, taky jsem křičel: jsem přece člověk. Potom mě někam odvedli, sáček trošku nadzdvihli. Vidím: kluk, taky celý v krvi, dobitá tvář. Podíval jsem se lépe – je to ten kluk z Promžilbazy, kterého odvedli. Ptají se ho: „Ten byl s vámi?“ – „Byl…“ – „Dráty připojoval?“ – „Ano…“

Na všechny otázky odpovídal „ano“. Říkám mu: „Jestli jsi něco provedl, tak to je tvůj problém. Řekni pravdu!“ Mě mlátí – jeho nechávají být. Odvedli ho, mně sundali kalhoty, nasadili pouta na ruce i na nohy, přivázali na mě dráty. Tělo mi polévají vodou a pouští proud.

  • Je těžké to vydržet?

Ani nevím, co vám odpovědět. Je to prostě k nevydržení. Řekl bych jim cokoliv. Až druhý den jsem pochopil, že na mě chtějí hodit ten atentát. Ale nemohl jsem lhát. Dobře, zalhal bych, řekl bych, že jsem to byl já, – ale mám dva syny, ženu, bratry, jak bych šel domů? Tam přece zahynuli lidé, dostali bychom se do krevní msty. Jak bych se ženě podíval do očí? Co bych byl vůbec za chlapa? Otec mě celý život učil: „Cizího se nedotýkej, nepravdu, i kdybys měl umřít, neříkej. A nikdy necouvej – i kdyby tě měli zabít“.

Celý život jsem tak vyrůstal – tak prostě nemůžu přiznat to, co jsem neudělal!

Zase nalívají vodu – pouští proud. Jeden říká: „Proč zabíjíš ingušské policisty? Radši běž Osetince vyhazovat do vzduchu!“ Říkám mu: „Já jsem je na svět nepřivedl – tak jim ani nemůžu vzít duši. I Inguši i Osetinci jsou lidi – proč bych měl někoho zabíjet?“ Potom vešel jeden, vypadal jako Karlson, takový divný.

Nepřiznává se? – povídá. – Teď mu lavor přinesu, vodu nalijeme, posadíme ho do toho – hned bude mluvit“. Ale naštěstí už nepřišel.

Hodili mě zpátky do té malé místnosti. Ale měl jsem v kapse telefon – když mě brali, vůbec mě neprohlíželi. Přece kdyby si mysleli, že jsem „bojevik“ – tak co kdybych měl zbraň? Ale měl jsem u sebe v bundě pas, průkazky o zdravotním a důchodovém pojištění, kopii otcova pasu. A telefon v kapse džínsů. Ze začátku jsem měl ruce silně svázané za zády, ale jak jsem se válel, páska trochu povolila. Dosáhl jsem na telefon, vytočil matčino číslo. K uchu jsem ho nemohl dát – zapnul jsem hlasitý odposlech a říkám: „Mami, nevím, kde jsem a co je se mnou, mučili mě. Dělej co můžeš, řekni o tom všem příbuzným…“ Uslyšel jsem kroky – rychle jsem telefon vypnul.

Kdyby to viděli, bylo by se mnou ještě hůř. Zasunul jsem ho do kapsy, ale daleko to nešlo. Hned mě odvedli zpátky, začali zase pouštět proud, a když jsem se tam válel na podlaze, telefon vypadl. Postavili mě k stěne, roztáhli nohy, bili mě po nich i mezi nimi pendrekami. Potom mě položili na záda – a holemi byli po patách.

  • To bylo v ten samý den?
  • Jo, to jsem ještě mohl chodit. Jednou mě odvedli na záchod. Podíval jsem se bokem, a ti kluci,

které mi předtím ukazovali, tam sedí, kouří, jedí. Ten, který mě doprovázel, mi povídá:

Vidíš? Řekni, co od tebe chtějí, – dostaneš čaj se sušenkami…“

Kvečeru přivedli ještě jednoho kluka, Čečence – a zase to samé: „Ano, ano, je to on, je to on…“ Když ho odvedli, zasunuli mi dráty do pusy, pustili proud. Po tom jsem byl úplně… Ret jsem měl odtržený a čelist poraněnou. Na ucho ani teď neslyším: bubínek prasknul, ucho je nanic. Už jsem nemohl ani normálně stát, ani chodit, ani o ruce jsem se nemohl opřít.

Potom přišli policisté z Čečenska – takoví pupkatí strejcové, s aktovkami. Jeden kluk mezi nimi byl trochu normálnější. Ten mě podepřel, posadil, ruku na rameno položil – celý jsem se třásl od proudu. Potom přišel další. Začal jsem mu něco vysvětlovat – absolutně ho to nezajímalo. „Z jakého jsi rodu?“ – „Nižloj“. – „Zabijte ho“. A odcházejí. Úplně mě to vyvedlo z míry: vždyť to byl taky Čečenec! Povídám mu: „Zachraň mě!“ Je to přece spolupracovník bezpečnostních orgánů! On přece musí hledat viníky! Ne aby řekl: „Jestli je vinen – zabijte ho“. Prostě „zabijte“ – a odešli…

Den druhý. Centrum „E“

- Dalšího dne to samé: pouští do mě proud, kopou mě. Na stěne byli mříže – poutami mě na ně rozepjatého pověsili. Pendrekami, flaškou s vodou, mezi nohy, po ledvinách. V poledne všichni odešli, a přišel zástupce náčelníka. Nadzvedl mi sáček a říká: „Víš, co jsi provedl? Ty jsi mého bratra zabil!“ „Nikoho jsem nezabíjel“, – říkám.

Začal mě mlátit a křičet: „Řekni, žes to udělal!“ Nechápal jsem: přece zrovna řekl, že jsem zabil jeho bratra, ale teď – „Řekni, žes to byl ty!“ To znamená, že ví, že jsem nevinný. Potom mi strčil do pusy pistoli: „Co si myslíš, že tě tedˇ zabiju – a to je všechno? Já teď půjdu a zabiju tvoje děti!…“ „Tak dělej, – říkám, – zabíjej. Jsi přece hrdina…“

No, zmlátil mě, řval něco o ženě, o matce, o všech samé sprosté nadávky, plival – dělal všechno, co mohl. Odešel. Začali mě zase bít, mučit. Nejdřív kleštěmi urvali všechny nehty na nohou – kromě palců. Chtěli vyrvat i na rukou, ale to se jim nepovedlo, měl jsem krátké nehty – tak začali kleštěmi trhat kůži. Ústa mi otevírali. Snažil jsem se je zavřít – páčili klackem, zuby pilovali šmirglpapírem. Do úst strkali granát. Na mobilu ukazovali tělo – hlava useknutá, zezadu zasunutý hák, na kterém to tělo visí. Bez rukou a nohou, celé zmučené. „Tak, – říkají, – ten tady byl před dvěma hodinama. Když se nepřiznáš, že jsi to udělal, – dopadneš stejně“. Přikládali mi nůž ke krku: „Teď tě zařežeme jak berana…“

Odjišťovali pistoli: „Modli se…“ Dělali spoustu špinavostí, nemůžu o tom mluvit podrobněji. Pak – asi už večer – mě hodili zpět do té malé místnosti.

Den třetí. Centrum „E“

- No, třetí den jsem už nechodil, nemluvil normálně, ani na ruce jsem se nemohl zvednout. Cítil jsem se jako pařez. Jen jsem křičel. Sedím – co mám dělat? Nemůžu dělat nic, jenom trpět. Kdyby mě chtěli zabít – zaradoval bych se, že to trápení skončí. Ale oni nezabíjejí ani nepouštějí. Taky mě třetí den bili, ale už ne tak silně.

- Dávali ti napít, najíst?

- Ani náhodou. Pak, mezi třetím a čtvrtým dnem, přišel v noci jeden Rus, a říká: „Nevím, jestli jsi nemocný nebo … – sprostě zanadával. – Nechápu tě. Co ty jsi zač? Tady za dva dny buď brali všechno na sebe, nebo umírali…“ Ležím na podlaze. „No co chceš? Máš přece děti, mělo by ti být líto rodiny. Tak řekni, žes to udělal. Taky nás pochop: musíme rodiny krmit. Vem to na sebe a my to budeme brát jako upřímné přiznání. Dva – tři roky posedíš – vyjdeš. Začneš nový život…“ Říkám mu: „Za co? Za co si odsedím tři roky?“ Vysvětluji mu: „Nic jsem neudělal, ty lidi neznám. Kdybych je znal, řekl bych to…“ Nejde to přece neříct, když s tebou dělají takové věci.

Potom zase přišli, začali natáčet.

- Na co natáčeli?

- Na mobily. Když mě mučili, taky to natáčeli. Posmívali se mi, dělali si srandu. Potom jeden Inguš řekl: „Nachystali jsme pro tebe uniformu, když se nechceš přiznat. Teď tě odvezeme do lesa, zabijeme tě, vedle tebe položíme zbraň – a bude z tebe „bojevik“. Tak nebo tak na tobě vyděláme. Radši se přiznej – a my tě posadíme.“ Druhý říká: „Proč do lesa? Počkáme radši do 9. května – trošku mu doroste brada, pustíme ho do té Promžilbazy, dáme mu zbraň, zabijeme – a máme to, zabili jsme amira (vůdce nezákonné ozbrojené skupiny) Karabulaku. Dají nám víc peněz“.

A začali plánovat, jako by ty peníze už měli: „Potřebuji udělat koupelnu“, „potřebuji koupit auto“ – jako by šlo o pití čaje, obyčejnou věc. Skoro celou noc mluvili, mluvili. Potom k ránu řekli: tak, a jede se zabíjet.

Den čtvrtý. Ruští vojáci

- Hodili mě do auta a někam jsme jeli – na hlavě jsem měl sáček. Někam jsme přijeli, sáček sundali, zavedli mě do nějakého podniku – později jsem se dozvěděl, že to byla sauna – takový pokoj se stolem. Posadili mě na zem, ke stěně. Zavolali servírku a objednali si pivo.

Pivo budeš?“ – říkají mi. Abych řekl čestně, chtěl jsem pít. Ale když jsem měl umřít, tak podle náboženství nesmím alkohol. I když se neumírá. Zakroutil jsem hlavou. Začali pít pivo. Jako bych tam nebyl. Odložili zbraně. Povídají a povídají.

  • O čem?
  • - „Do Mozdoku pojedeme, za holkama…“ – „A co když se o tom dozví tvoje žena?“ – „To když jsme tam byli, pivo pili, do stropu jsme flašky stavěli!..“ Plácali jako děti. Asi hodinu – hodinu a půl jsme tak seděli, pak začali o mě: „Ale je zdravý, pěkný… Čtyři dny u nás nikdo nevydržel… Škoda, že na sebe nic nevzal…“ Jeden povídá: „Nechci ho zabíjet.“ – „No jo, já taky nechci, ale co dělat?“ – „Já vím, co dělat: dáme ho Rusům – oni ho zabijou, jako vždycky.“ – „Jo, to mě nenapadlo. Fakt, dáme ho Rusům“.

Zase mi natáhli na hlavu sáček, asi čtyřicet minut jsme někam jeli. Vytáhli mě z auta – byl tam vítr, vítr ze všech stran, bylo vidět, že je to otevřené prostranství. Odvedli mě do nějaké maringotky – poznal jsem podle zvuku, že je to maringotka. Na sáčku se od vlhkosti trošku oloupala barva, tak jsem matně viděl. Posadili mě na podlahu – už jsem byl úplně hotový. Ti, co mě přivezli, hned odešli. A uslyšel jsem dva hlasy.

  • To už byli Rusové?

- Jo, to už byli Rusové. Povídají: „Vezmeš pistoli, řekneš, že je tvůj…“ Nasadili mi pouta, bili mě, ale ne silně, prostě rukama a nohama. Řvou: „Vstát!“ Ale já jsem vstát nemohl, jen jsem ležel. Pak říkají: „Tak dobře, řekni, že jsi našel pistoli někde v křoví a přišel jsi nám ji odevzdat“. Povídám: „Nic takového jsem nedělal “.

Zase mě mlátí a mládí – asi patnát minut. Potom: „Dobrá, teď ti dám do kapsy sáček, přivedu svědky – řekneš, že je tvůj. Dostaneme tě za narkotu, nic strašného se ti nestane“. Zase jsem jim začal vysvětlovat – oni mě zase bijí. Potom říkají: „Vem na sebe krádež auta“. Říkám: „Já neumím řídit auto…“ Zase mě začali bít. „Dobrá, vysvětli, proč jsi ukradl sousedce dvě slepice? No tak, dvě slepice!“ Povídám: „Dobrá, tak jo…“ – „Kam jsi je dal?“ – „Nevím. Já jsem je přece neukradl…“

Jeden z nich se rozčílil, zase mě začal mlátit. Už mi bylo tak špatně, že jsem se zeptal: „Můžu dostat vodu?“ Začali se vysmívat: „Ty jsi přece pil krev… Ty jsi člověk-pavouk…“ „Tak dobrá, – říká jeden Rus, – u nás je voda za pět tisíc dolarů. Víš, kolik je to v rublech? Budeš nám dlužen stopadesát tisíc.“ Ale napít mi nakonec dal.

Nadzdvihl sáček, aby mi mohl dát vodu – když uviděl tvář, zanadával a divil se: „Ty jsi odkud přišel, z pekla?“ Nadzvedli mi tričko – a jen zírali. Skoro všechna voda tekla mimo, nemohl jsem pít, zvládnul jsem jen jeden lok. Pak mi zase nasadili ten sáček.

Někdo vešel: „Toho je třeba zabít?“ A druhý povídá: „Minule jsem já za tebou uklízel a šéfovi vysvětloval, už toho mám dost! Teď přijde šéf, uděláš to, co řekne. Odvezeš ho do lesa – tam to provedeš. Nedovolím ti zase dělat nepořádek!“ Začali se hádat.

Ještě jsem tam seděl asi hodinu – nadávali, posmívali se. Potom slyším, jak nějaký chlap zvenku křičí: „Není třeba, už mě nebaví po Inguších lejno uklízet. Sami po sobě ať uklízejí!“

Den čtvrtý. GOVD Karabulaku

- Dali mi injekci. Po ní mě přestalo bolet tělo. Nemohl jsem chodit, ale bolest jsem necítil. Hodili mě do auta – myslel jsem, že mě jedou zabít. Potom mi sundali sáček a dotáhli do budovy. Poznal jsem ji – GOVD v Karabulaku. U vchodu stojí Guliev a Nalgiev a sprostě nadávají. Sundali mi opasek a tkaničky, hodili mě do cely. Mohl jsem už trochu pohnout rukou, začal jsem se prohlížet – bylo to špatné. Potom přišel policista, odvedl mě do prvního poschodí. Sám jsem chodit nemohl, ten policista mi pomáhal. Přivedli mě někam, kde seděla nějaká žena. Teď vím, že to byla vyšetřovatelka Mariam Točieva. „Oj, co se ti to stalo!“ Byla to žena, proto jsem jí uvěřil jak poslední beran! Dozví se pravdu, řekne o tom příbuzným…

Ach! Ach! Bolí tě něco?“ Všechno jsem jí řekl, sundal boty, ukazuju díry na nohách, kam mi pouštěli proud, nehty. „Potřebuješ něco?“ Zavolala někam – přivezli mi minerálku, salám, chleba, kefír. Nemohl jsme jíst, ale věděl jsem, že musím, jestli chci zůstat živým. Vypil jsem trochu kefíru.

Ona mi říká: „Teď tě odvedou k policajtům – na všechno, co ti řeknou, jim říkej „ano“. Když to neuděláš, zabijou tě. Je mi tě líto…“ Odvedli mě do jiné místnosti. Tam byl náčelník kriminálky Idris Vedižev, a s ním ještě někdo v masce. Položili přede mě list papíru, tužku: „Piš na jméno náčelníka GOVD Karabulaku, že odmítáš advokáta“. „Aha! – to se mi už v hlavě rozsvítilo: jestli padlo „advokát“, to znamená, že je pravděpodobné, že mě nezabijí“. Povídám jim: „Nebudu nic psát“. Začal mě bít. Mlátí se mnou o stěnu – padám, zvedá mě, hlavou bije o stěnu, tou flaškou minerálky mě bije po hlavě. Škrtí mě šňůrou od počítače, bije s ní po obličeji. Vtom přišla ta žena: „Co se to tady děje?!! Co to s ním děláte?!“ Posadila mě. Ale to všechno bylo jen divadlo.

Vedižev povídá: „Byl jsi v lomu, upadl na kámen, poranil ses, vylekal, bál se jít domů…“ Až teď vím, že do hlášení napsali, že jsem byl v lomu, oni jeli kolem, uviděli podezřelou osobu – to jako mě, požádali o dokumenty a odvezli mě na oddělení. Říkám jim: „Nebyl jsem v lomu…“ Vyšetřovatelka se na mě dívá a očima naznačuje: „Řekni ‘ano’…“

Odešla – on mě zase začal bít: „Doma u tebe našli bombu. Čí je?“ Zíral jsem na něj: jednou mluví o tom, že jsem „ zmáčknul tlačítko“, pak o pistoli, autě, drogách, nějakých slepicích, a teď nějaká bomba. Znova mu vysvětluji: v životě jsem neměl v ruce zbraň. Zase mě bije, vzteká se: „Máš bombu. Odkud? Kdo ji přinesl? Sám jsi ji vyrobil? Dobrá, tak řekni, že ji někdo přinesl nebo že jsi ji někde našel! Něco řekni!“

- „Bydlím u cizích, mám malé děti – proč bych měl doma něco schovávat? Ani patronu jsem v životě v ruce nedržel.“ – „ Dobře, tak k tobě přišli dva lidi, řekli, že tebe i tvou rodinu zabijou. Řekli: nech u sebe tu tašku – mi si ji pak vezmeme. Ty ses bál o rodinu, tak jsi ji tam nechal…“

Krátce předtím, 29. února, provedli u matky Zelima prohlídku, během které jakoby našli výbušné zařízení. Podle protokolu leželo v tašce mezi dětskými věcmi. Svědci neviděli, jak ho našli – jim ukázali jen černý předmět omotaný lepicí páskou, a řekli, že je to bomba. Žádné stopy se nezachovaly – prý ji ihned zničili na polygonu.

Ale v deníku z polygonu nebyl žádný záznam o výbuchu, a stopy trhaviny se při expertíze na místě nenašly.

- Podstrkuje mi papíry: „Podepiš!“ Nepodepisuji – bije mě. Dlouho jsme tam proseděli, ke konci už toho měl dost, byl rozzuřený. Hodili mě do cely – proležel jsem tam do rána.

Den pátý. Soud

- Ráno mě odvedli k vyšetřovatelce. Sedí celá vzteklá, píše na počítači, a povídá mi: „Teď přijde advokát…“ Zaradoval jsem se: otec, matka, žena se dozvědí, že jsem živý! „Ona je jejich. Jestli budeš dělat co ti ona řekne, je s tebou konec. Neposlouchej ji, neříkej, že tě mučili. Jestli jí to řekněš, zabijou tě“.

Nevěděl jsem nic o takových věcech: advokát, paragraf – nikdy v životě jsem se s tím nesetkal. Uvěřil jsem jí – vlastně jsem nevěděl, komu věřit. Přišla slečna: „Jsem advokátka…“ Rukou jsem si zakryl tvář, rány od pout jsem přikryl bundou. Začala něco povídat – špatně jsem slyšel, tak mlčím. „Všechno v pořádku?“ Kývnul jsem hlavou. Nemůžu promluvit – jen jsem něco zamumlal.

Vtom vyšetřovatelku někdo zavolal, na minutu vyšla ven. Spustil jsem ruku – advokátka uviděla moji tvář. „Co je to s tebou?! Řekni, co ti je!?“ Povídám jí: „Nic od tebe nepotřebuji, jen řekni našim, že jsem naživu“. Vyšetřovatelka se vrátila, sedla si. Advokátka říká: „Potřebuji číslo tvé matky – abych měla potvrzeno, že jsem informovala příbuzné“. Řekl jsem jí číslo, ona odešla a hned zavolala matce. Všichni moji příbuzní přijeli k budově GOVD. Přišla advokátka a řekla vyšetřovatelce: „Ať pustí alespoň otce nebo matku, aby s ním promluvili – potom budeme pokračovat“. – „Když podepíšete papíry, nebude problém“. Dává papír, ale prázdný. Advokátka říká, že se na to nepodepíše. Přemýšlím: co je špatného na tom, že bych podepsal čistý papír? Nevím proč, asi mě Alláh osvítil, – povídám: „Nepodepíšu to“. A vyšetřovatelka najednou vyskakuje: „Rychle s ním do cely!“ Vyhnala advokátku se sprostýma nadávkama – jako kdyby se z ní rázem stal úplně jiný člověk.

Advokátka mi stihla říct, že ve tři hodiny bude soud. Zaradoval jsem se: všichni se o tom dozví, soudce řekne, že jsem nevinný. Přece jim můžu přivést tisíc svědků, že jsem byl v den atentátu na ubytovně, se sousedama. Sousedi se mě ještě ptali: „Slyšel jsi výbuch?“

Dali mě zpátky do cely – a tam se mi udělalo strašně špatně, byl jsem na konci sil. Ve tři hodiny mě policisti vzali, táhli mě. Jeden takový kníratý chlap křičí: „Pouta!“ Ti chlapci z doprovodu – mladí kluci, – ti tam zaplakali, stáli a plakali, když se na mě dívali. Pohádali se s ním, odmítli mi nasadit pouta. Jeden mi řekl: „ Promiň, my jsme jen pěšáci“. Položili mě do auta, kterým převážejí zajatce. Potom mě odvedli k soudu, a jeden říká: „Promiň, bratře, tady je musím nasadit…“

Zavedli mě dovnitř, posadili za mříže. To už mi bylo opravdu strašně špatně. Přišla matka se strýcem. Víte, když vejde starší, tak podle našich zákonů musíme vstát. Tam byla taková dřevěná příčka, opřel jsem se o ni, abych mohl vstát. Oněmělým pohledem se na mě dívají – sám jsem nevěděl, jak vypadám… A tehdy jsem upadl, omdlel jsem.

Sanitku zavolat nechtěli. Jak mi pak řekla matka, soudce i prokurátor řekli: žádnou sanitku. Ale strýc se k nim obrátil: „Jestli chlapec umře, život vás dvou skončil – chápete, o čem mluvím“. Trochu se stáhli, a nakonec souhlasili.

Nemocnice

- Dali mi injekci, odvezli mě do nemocnice v Nazrani – tam je speciální pokoj pro vězně, ve čtvrtém patře. Ze začátku si skoro nic nepamatuji. Byl jsem v těžkém stavu – jen nějaké trubičky, nemohl jsem se pohnout. Nezapalovalo mi to, nemluvil jsem. Píchali mi narkotika. Skoro měsíc jsem byl mimo.

Pak jsem se začal trochu hýbat. Ale tělo se třáslo skoro dva měsíce. Když jsem uviděl policistu, začalo mi šumět v hlavě – zdálo se mi, že je konec, že se zblázním! Tělo reagovalo samo od sebe. Ani tedˇ nemůžu dobře spát: malé zašramocení, a už se cukám.

Soudce mi prodloužil vazbu o třicet dní. Advokátka žádala vypracování soudně znaleckého posudku – soud odmítl. A náčelník GOVD jí řekl: „Lituji, že jsem toho – nadávky – nezabil. Jestli nechceš, aby z tvých dětí byly siroty, nech ten případ být. Sama chápeš, že se cokoliv může stát – přecházíš přes cestu, auto může srazit. Vyhrožovali otci, přišli k němu do práce: „Jestli nestáhneš oznámení, zabijeme celou rodinu“ – otevřeně, na rovinu. Když jsem zmizel, tak rodiče totiž podali oznámení.

Jak se ti jen nesnažili! Ukradli moji zdravotní kartu, když matka odešla něco koupit. K ní taky přišli, říkali: „Zabijeme tě!“ Doktorům vyhrožovali: „On není nemocný, pusťte ho nebo vás zabijeme“. Doktoři jsou taky lidi, sami říkali rodičům: „Odvezte ho někam dovnitř Ruska. Do Nalčiku, do Moskvy, odvezte ho kamkoliv, kde ho budou léčit jak je třeba. Než bude pozdě“.

Nevěděli přesně, co mi je – bylo třeba udělat tomografii. Ale soud mi nezrušil zákaz opustit republiku.

Když jsem byl v nemocnici, matce přišel dopis: „Váš syn je od 26. února stíhán podle § 222 (držení zbraní)“. Ještě mě ani neodvedli a už jakoby prováděli prohlídku. Jak mohla prokuratura zahájit trestní stíhání? Můžete to pochopit? Následujícího měsíce mě odvedli k soudu. Bylo to směšné. mě Vzali mě jako hadru, vezli na invalidním vozíku. Nemohl jsme sedět – v kleci jsem jen ležel. Skoro nic neslyším – soudce něco povídá, prokurátor povídá – nerozumím. Advokátka jim řekla, že špatně slyším. Prokurátor na to: „Však on je úplně v pořádku“. A vyšetřovatelka: „Když jsem ho viděla, byl absolutně zdráv a výborně mluvil…“ vůbec nechápu, co je to za lidi, ani zvířata by se tak nechovala.

Na soudě řekli, že u mě našli bombu. Advokátka se ptá: „Vy jste ji našli? Dobře, ukažte něco: otisky, chemickou expertízu. Říkáte, že jste ji odnesli na polygon a vyhodili do vzduchu. Tak ukažte video, fotografii jámy, částice nějakého prvku. Alespoň jeden důkaz předložte…“ Nemají nic. To mi až ona potom převyprávěla, já jsem tehdy nic neslyšel. Mluvili-mluvili – ale zákaz výjezdu mi nezrušili. Odvolali se na to, že jsem obyvatel Čečenska, mám přechodný pobyt v Ingušsku, a mohl bych utéct do Čečenska k bojevikům. Nechápu, jaké lidi to berou na práci u soudu! Jsem přece v invalidním křesle. Na něm pojedu k bojevikům?

Až třetí měsíc nakonec zrušili zákaz výjezdu – odjeli jsme hned do Čečenska: v Ingušsku nebylo bezpečně. Tam mě dali do nemocnice: bez injekcí jsem nemohl vydržet ani hodinu – bolest byla k nevydržení. V Čečensku mi udělali tomografii, nasadili léčbu – začal jsem přicházet k sobě. Mohl jsem už trošku sedět, i když ne dlouho, ruce začali fungovat. Mluvit jsem nemohl, ale začal jsem sám jíst – ne moc tvrdé věci.

- V Ingušsku tě neléčili?

- Léčili, ale nevěděli, proč mi nefungují nohy, a proč nemůžu mluvit. Neviděli, co je v míše. Léčili to, co bylo vidět: rány od pout, díry od proudu, čelist, rty – to mohli léčit. Měl jsem nohy celé černé, všechno maso. Ale co je vevnitř, nevěděli. V Čečně uviděli na tomografii, že mám výron na mozku, poraněnou páteř, hematom v hrudní oblasti, odtržené ledviny, játra, slezina – všechno vevnitř bylo dobité. Řekli, že je to z toho, jak do úst zasouvali drát a pouštěli elektřinu dovnitř.

Vyšetřování

Měsíc jsem byl v nemocnici, potom v rehabilitačním centru. Bylo mi trochu líp, ale chodit jsme nemohl, ani normálně mluvit, koktal jsem. Pořád mě bolela hlava a záda, nemohl jsem sedět. Pět minut jsem poseděl – a hotovo, strašná bolest. Celý den jsem ležel. Do rehabilitačního centra ke mně přišla jiná vyšetřovatelka, Ruska – Kasenko. Začala hrát svoji roli: „Ti neřádi to lejno hodili na mě. Já přece vím, že jsi nevinný…“ Už jsem nikomu nevěřil – přesto jsem jí řekl všechno tak, jak to bylo. Tváří se jako by se mnou soucítila a říká mi: „Prokurátor Ingušska slíbil, že jestli řekneš jakékoliv jméno, věc uzavřou. Kohokoliv, to je jedno, nic víc. Bez toho to nejde: Gulieva kryje prezident, to je jeho příbuzný. Ty něco přiznej – my ti dáme podmínku“. To už matku zachvátila panika. Říkám jí: „Mami, vyjdi z pokoje“. Jak se vyšetřovatelka spokojeně ztvářila! Už si byla jistá, že jí řeknu nějaké jméno.

Jestli republikový prokurátor slíbil, tak to platí. Jen řekni: byl tam takový nějaký kluk, bylo mi ho líto, nechal jsem ho přenocovat, nechal tam tašku…“

Poslouchejte mě dobře, – říkám jí. – Čtyři dny mě mučili, znásilňovali, chtěli zabít – a nelhal jsem. Vy si snad myslíte, že tady sedím, abych vám nějaké lži povídal? Kde byl ingušský prokurátor, když mě mučili pro nic za nic? Když mi tam něco podhodili? Vy víte, že jsem nevinný, tak to tak i napište: Zelimchan je nevinný, nebylo nic…“ Jak ta zuřila!

Ale přece jen byl Nazir Guliev na podzim r. 2010 propuštěn z funkce, kvůli mučení v GOVD zahájili trestní stíhání. 15. srpna t.r. byla věc proti Zelima uzavřena „na základě rehabilitace“.

- Vyšetřovatel, který vede věc – o tom, jak mě mučili, – mě začal vozit. Přijeli jsme k CPE (Centrum pro boj s extremismem) v Nazrani. Byl jsem v autě s příbuzným. Otec s vyšetřovatelem přišli k budově a chtěli vejít, ale náčelník CPE vyšel a povídá vyšetřovateli: „Padej rychle odsud, nebo tě zlikviduju». Vyšetřovatel začal: hele, věc kontroluje prezident… „Prezident?! Třeba prezidentův otec!“ – a pokračoval ve sprostých nadávkách. Vyběhlo ještě patnáct-dvacet lidí se zbraněmi, začali se rozhlížet po autech. Rychle jsme se otočili a ujeli. Potom jsme zajeli do Ačaluk, našli jsme tam tu saunu. Až za šest měsíců udělali na žádost vyšetřovatele soudně medicínskou expertízu. Lékaři se podívali na snímky, určili diagnózu „elektrotrauma“ – mučení potvrdili.

  • A jak všechno skončilo?
  • Nijak. Nalgiev jakože nesmí vyjet z republiky – udělali z něj obětního beránka. Guliev, jak se

povídá, je v ochrance prezidenta. A Vedižev – ten je úplně svatý, ani se mě palcem nedotknul.

  • A proč myslíš, že se to stalo zrovn tobě?

- Nevím, ale myslím že proto, že jsem Čečenec, žiju v uprchlickém táboře. Když si začali zapisovat moje příbuzné, zjistili, že nemám zrovna takové příbuzné, kteří by se mě mohli účinně zastat. Všechny ty kluky, které ke mně vodili, teď znám: jsou to všechno chudí lidé, nemají peníze, nemůžou se bránit. Teprve teď jsem začal všechno chápat, vidím, jak v Ingušsku, v Čečensku unášejí, vraždí, znásilňují nevinné mladé kluky. V naší vesnici v Čečně se lidi bojí chodit do mešity: kdo nekouří, nepije, nemluví sprostě, modlí se – hotovo, je s ním konec. A v Ingušsku to samé. Nikomu z nich nevěřím.

Dále k tématu:

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/press-portret-palacha/

Tiskový portrét tyrana

Podle ingušského tisku se nadporučík Nazir Guliev, donedávna elektrosvářeč, stal náčelníkem GOVD Karabulaku v prosinci r. 2009. Za svůj střemhlavý kariérní růst byl podle všeho vděčný příbuzenským vztahům: Guliev je švagrem Uvajse Jevkurova – bratra a náčelníka bezpečnostní služby hlavy republiky. Při jmenování do funkce veřejně přísahal prezidentovi, že za rok nebude v Karabulaku ani jeden „vachabita“. Během následujícího půlroku začalo v Karabulaku panovat bezpráví nevídané. Podle slov podřízených jim Guliev nařídil chytat všechny mladé lidi, kteří se na ulici objeví po 20.00, a bít je. Na námitky jim náčelník odpovídal, že tím plní přání Jevkurova: „ten mi to řekl“, „ten mi to dovolil“. GOVD se stal mučícím běžícím pásem. Jak později potvrdili jeho podřízení, na všechny podnikatele, na všechny obchody, kadeřnictví, prodejní místa na místním tržišti byla uvalena daň, kterou museli vybírat sami policisté. Místa, jejichž majitelé odmítali platit, shořela, a sami majitelé čekali na vykoupení v „opičárně“ (vazební cela). Na příkaz náčelníka kradli policisté auta, cisterny s palivem, vykrádali obchody s alkoholem a obchodovali se zbraněmi. Nešlo jen o nějakou drobnou korupci, ale o vymahačské metody ve stylu začátku 90. let. Nespokojence Guliev vyhazoval z práce bez zbytečných formalit – za krátkou dobu z GOVD vyhnali 17 lidí.

Je jasné, že se považoval za absolutně nedotknutelného – zadržoval a posílal sedět do „opičárny“ policejní vyšetřovatele převelené z jiných regionů, spolupracovníky FSB a dokonce federálního soudce (za co ten vysoudil od státu milión rublů).

Na náčelníka GOVD byl spáchán atentát, ale on sám vyvázl bez zranění – zato zahynuli dva policisté. Avšak už za půl roku začaly u Gulieva problémy: zvůle dosáhla takového stupně, že v GOVD začala vzpoura. 10. srpna 2010 uspořádalo třicet důstojníků mítink pod okny náčelníka ministerstva vnitra Ingušska. Žádali propuštění Gulieva, který je nutí mučit a vraždit mládež. Mítinkující přijal zástupce ministra, a Gulieva dočasně zprostili funkce – do skončení prověrky. Za měsíc ho jmenovali zpět.

Situaci zachránilo to, že si zvykl na beztrestnost. 16. srpna, těsně před návratem do funkce, vtrhl Guliev s ochranou do své bývalé kanceláře a zbil kolegu, který ho předtím nahradil. Ten povolal OMON (speciální policejní jednotka). Gulieva zadrželi, zahájili trestní stíhání za napadení a z funkce ho odstranili definitivně. Bylo jasné, že náčelníka GOVD už měli dost nejen podřízení, ale i vedení – kvůli hláškám, že není podřízený ministrovi vnitra, ale jen prezidentovi.

V té době FSB zadržela auto se zbraněmi a jeho majitelé vypověděli, že je koupili od Gulieva. Souběžně proti němu zahájil SKR (Vyšetřovací výbor republiky) trestní stíhání za vymáhání peněz od podnikatelů. Potom začala prokuratura dostávat oznámení od lidí, kteří byli mučeni v GOVD Karabulaku. Na základě toho – včetně oznámení od rodičů Zelimchana – bylo zahájeno vyšetřování mučení.

Je jasné, že soud s Gulievem a Nalgievem byl umožněn pouze díky principiální pozici Junus-Beka Jevkurova, který dal přednost zákonu před příbuzenskými vztahy.

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/hvatit-otchityivatsya-trupamii/

Stačí bilancovat mrtvolami!“

«Хватит отчитываться трупами!»

Junus-Bek Jevjurov

Foto: Alexej Majšev pro „RR“

Moje otázky jsou spojeny s případem Čitigova…

Ano, co se týká Čitigova, v té věci opravdu došlo k narušení zákona: mučení a falsifikace důkazů. Nejdřív jsem tomu nevěřil, že nic neudělal. Ptal jsem se vyšetřovatelů – ti mi řekli, že je do něčeho namočený, a já jsem jim uvěřil. Protože v těch věcech, o kterých mluví lidskoprávní aktivisté, bylo hodně lidí pospojováno – někdo více, někdo méně – s činností banditů. Byly i případy, kdy ne bezpečnostní složky, ale sami zamaskovaní banditi odváželi své lidi. Já v podstatě věřím bezpečnostním složkám. Ale obrátila se ke mně Svetlana Gannuškina, začal jsem se zabývat případem Čitigova a teď chápu, že chlapec je nevinný a šlo o falsifikaci. To znamená, že to budeme vyšetřovat – viníci budou potrestáni.

S prokurátorem republiky jsme se kvůli tomu případu sešli, i s vedením ministerstva vnitra, s vyšetřovateli, – a zcela jasně jsem jim vysvětlil, že je nemíním krýt.

Ptám se: kdo konkrétně našel výbušné zařízení? Ukázalo se, že nikdo takový neexistuje – nikdo se nepřiznává. Říkají: byl tam nějaký přikomandovaný z Belgorodského regionu, ale on to zařízení nenašel, jenom ho vynesl. Ve skutečnosti ale všichni vědí, že tam žádná výbušnina nebyla. Ptám se: kdo sepisoval protokol o zadržení? Copak nikdo z vás neviděl, v jakém byl ten kluk stavu? Chraňte svoji čest a důstojnost, svoji hodnost v konce konců! Všechno se to vyšetří – dal jsem příkaz náčelníkovi vyšetřovacího oddělení. Všem, kdo se toho účastnil, kdo se takovými věcmi zabývá, je třeba dát paragraf.

To je hezké, ale za dobu vašeho prezidentování „Memorial“ zaznamenal víc než dvacet případů, kdy byli lidi uneseni a mučeni bezpečnostními složkami. V řadě případů bylo mučení popsáno zdravotníky. Občas jste bral vyšetřování pod svou kontrolu – a ani jeden z těch případů se nedostal k soudu, nikdo nebyl potrestán.

No poslouchejte, já je přece nemůžu postavit před soud! Já ani nemám právo míchat se do toho. A z druhé strany – neposadí nikoho, protože lidi, které mučili, to neoznamují. Řeknou o tom vám, ale materiál pro vyšetřovatele existuje jen v tom případě, že je napsáno oznámení, a zaregistrováno.

Sám jsem o tom vloni mluvil, když jsem se scházel s příbuznými, říkal jsem jim: „Napište to“. Ale oni argumentují: „Když to napíšeme, v noci k nám přijdou…“ Většina chápe, že jejich příbuzní jsou v něčem namočení, a snaží se nevystrkovat rohy.

Ale je spousta případů, které byly oznámeny.

Tři lidi byli vloni propuštěni. Myslíte, že je nutné je zavřít? Stejně úspěšně vám můžu jmenovat aktivní členy NBF (nezákonné ozbrojené skupiny), kteří taky dostali podmínku a vyšli na svobodu.

Samozřejmě dobře chápu, že hodně pracovníků, kteří by měli sedět za to, že mučili, nesedí a ani nebyli propuštěni. Teď projdou novou atestací a pokračují v práci. Co si myslíte, že se mi chce méně než vám je propustit? Propuštění – to je taky dostatečný stimul. Dneska, když policie bude dostávat třicet tisíc, je to vážný faktor.

Dobře, jako občanský úředník nemáte právo míchat se do záležitostí bezpečnostních složek. Ale když jste přišel, vkládali do vás naděje – věřili, že zavedete pořádek, tedy že se budete vměšovat do toho, co se děje. Bylo množství případů, kdy přijížděli lidi v maskách – a člověk mizel. Nakolik kontrolujete bezpečnostní složky?

Samozřejmě na něco vliv mít můžu a využívám ho. Ale chápu, že jestli dneska někdo přijede bez masky a zatkne třeba jen zloděje auta, tak večer k němu můžou přijet příbuzní toho zloděje. Ano, jsou desítky odvezených, zadržených. Zabývám se tím dokud stopy nevychladnou a nutím všechno zaznamenávat. Chytli jste zločince? Jste dobří, že jste ho zadrželi. Ale zaregistrujte ho v ROVD podle místa bydliště, aby rodiče věděli, kam ho odvezli, – a vozte dál. Jste zamaskovaní? Dobře, ale představte se. Ale ať si to sebevíc přeji, nemůžu všechno uhlídat, stejně jako každý jiný vedoucí subjektu Federace. Nejde říct, že bezpečnostní složky nejsou pod kontrolou. Operační štáb a náčelník UFSB (republikové vedení FSB) – se dají řídit, bez dovolení nic nedělají.

Ale vím, že mi koukají do očí a říkají: „Soudruhu hlavo republiky, všechno bude podle zákona“, ale přitom sami nemůžou kontrolovat všechno ve vlastní sféře. Protože je to docela velké množství pracovníků se zbraní v ruce, které si dělá, co chce, hospodaří ve svých rajónech. Jsou zločinci s hodnostmi, kteří loupí. Myslíte si, že Rašid Nurgaliev (ruský ministr vnitra) věděl, co se děje v Gus-Chrustalnom? Samozřejmě nevěděl! Ale měl vědět.

Stejně tak já musím vědět, jsem povinen vědět! Ale nemám noční binokl, kterým bych všechno viděl. Přitom si myslím, že za poslední roky je tu zlepšení. Okamžitě všechno neuděláš. Marně si myslíme, že po reformě ministerstva vnitra bude všechno kvést: ti samí zmetci zůstávají dál. Lidský faktor vždycky zafunguje. Člověk, kterému byla svěřena moc, vždycky vychází za rámec zákona. Snažíme se o civilizovaný průběh, ale to se nemůže dít jen v nějakém vyděleném regionu. Problém je v těch přehnaných plánech. Když se blíží nějaká akce nebo výročí, je třeba někoho chytit, udělat z něho zločince, zavřít, zabít…

Když mi na schůzi hlásili: “Tak jsme za dva měsíce zlikvidovali sto banditů“, zeptal jsem se: „A kolik jste jich přesvědčili, aby odevzdali zbraně a vrátili se k normálnímu životu?“ Mlčení. Opakuji jim: stačí bilancovat mrtvolami! Než budete počítat, kolik jste jich zabili, spočítejte, kolik nových banditů jste porodili. Každý kavkazec má velkou rodinu – pět, šest, deset lidí. Kvůli takovému chování, které jste si dovolili k Čitigovu, se přidá deset lidí k banditským skupinám. Co máte vůbec na práci? Nemáte co dělat kromě mučení klučiny?! Bojujete s terorismem?“ To jedna babička koupila vnukovi plechovku Pepsi v obchodě, a hned v tom obchodě jí tu plechovku ukradli. Šla na policii a podala oznámení. Ale tam jí řekli: „babi, my lovíme chattáby, a ty tady s Pepsi…“ Ale přece musíte najít toho zlodějíčka a vysvětlit mu to. Protože dneska ukradne plechovku, a zítra se dá k bojevikům. Co jste udělali, abyste vytvořili normální atmosféru v takovém prostředí?

Čím víc se budeme chovat nezákonně, tím víc neadekvátních situací uvidíme. Snažím se jim vysvětlovat: hotovo, válka skončila, žijeme v míru, pojďte pracovat jinak! Pořád jezdíme, povídáme si s příbuznými, prosíme je odvést děti z lesa. Máme v plánu i rozhazovat letáky z vrtulníku nad lesem, megafonem hlásit prosby příbuzných. Prosíme sousedy: buďte s nimi v kontaktu, choďte k nim, zvěte je k sobě. Když zabili bojevika, pohřbívejte na veřejných hřbitovech, všichni chodíte na pohřby – dříve na pohřby nikdo nechodil.

Jestli u někoho zabili všechny syny, a v rodině už není koho zabít – tak on i plete hlavy mládeži. Je mi ho líto, celý seschnul, cítí jenom zlost, černotu, nic světlého neexistuje. Lidem z mé vesnice říkám: prosím vás, běžte, buďte v kontaktu, zvěte k sobě!..

Vždyť lidi nejvíc přesvědčí skutky: kdyby viděli, že ten, kdo se zabýval mučením, je potrestaný… Kolik takových případů bylo za Zjazikova, i za vás. Copak je nikdo nevyšetřoval?

Vraťte se z nebe na zem. V blízké budoucnosti ty případy těžko budou vyšetřeny. Náš úkol je – aby nebyly nové.

Junus-Bek Jevkurov, hlava Republiky Ingušsko

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/gor-kalyapin-myi-rabotaem–vmesto-sledovatelej/

Igor Kaljapin: „Děláme práci vyšetřovatelů“

Игорь Каляпин: «Мы работаем  вместо следователей»

Igor Kaljapin

Foto: Sergej Melichov pro „RR“

Více než deset let se snaží nižegorodský „Výbor proti mučení“ snížit úrověň policejního násilí. V r. 2010 se podle vyjádření expertů, ke kterým se obrátil „Ruský reportér“, stal Igor Kaljapin nejautoritativnějším veřejným činitelem v Rusku. Od r. 2009 pracují mobilní skupiny výboru v Čečensku.

Hodně se v Rusku mučí?

Podle naší objednávky provedl Ústav sociologie Ruské akademie věd průzkum mezi lidmi na ulicích. 21 % – každý pátý – byl alespoň jednou v životě zbit policistou. Každý pátý! Kromě toho jsme dělali průzkum ve věznicích. Mučení během vyšetřování – v různých oblastech je to jinak – zažilo 40-60 % obviněných.

Je třeba hned říct, že takové excesy – kruté zacházení, mučení v justici – se dějí i v jiných zemích, i na Západě. Ale jak často – to záleží na reakcích orgánů a veřejnosti. U nás se mučení nevyšetřuje, viníci se nemusí zodpovídat. Právě proto je mučení tak časté. I proto zákaz mučení, který u nás existuje ve všech zákonech, počínaje Ústavou a konče instrukcemi policistů, zůstává holou deklarací. Protože za porušení toho zákazu nikoho netrestají. Ne proto, že máme špatné soudy, že někdo těm policistům jen tak , ale proto, že žalobami na mučení se prostě nikdo nezabývá.

Jsou orgány, kterí mají povinnost se tím zabývat: dříve prokuratura, dneska Vyšetřovací výbor. Ale právě tento orgán totálně, systematicky nic nedělá pro to, aby donutil policisty zodpovídat se.

Proč?

Protože zítra ten vyšetřovatel bude muset vyšetřovat těžký případ vraždy. Bude muset sebou hodit, včas vykázat, že věc je vyšetřena. To znamená, že je třeba mlátit, řezat.

A kdo to bude dělat? Vyšetřovatel přece ne. Ten se špinit nebude. Na to jsou potřeba lidi, kteří vědí jak mlátit, koho mlátit, umí vytloukat přiznání. Vyšetřovatelé jsou na takových lidech závislí. Vyšetřovatel sám žádné léčky nechystá, nezatýká, dává příkazy kriminální policii, centru „E“, OBEP (oddělení pro boj s ekonomickým zločinem), dalším operativním složkám. Dneska ho obviní z toho, že nějakého podezřelého zmlátil, a zítra s ním nikdo spolupracovat nebude.

To znamená, že je jim všechno dovoleno?

Ne všechno, to je otázka hrany. Třeba u nás v Nižegorodské oblasti můžou u výslechu někoho zbít. Prostě bití, mučení elektrickým proudem, pokud ruce-nohy nepolámají,- to se nepočítá, může k tomu dojít.

Ale nejde mrzačit. Jestli podezřelého zmrzačí nebo, nedej bože, ubijí k smrti, můžete si být jisti, že věc bude vyšetřena a viníci budou sedět.

Ale třeba v Čečensku je možné zabít člověka úplně klidně, a policistovi se nic nestane.

Nebo například u nás nemůžete bez příkazu zadržet člověka na měsíc, to by prokuratura vyšetřovala, a určitě efektivně. Ale v Čečensku to je norma, tam můžou člověka zadržet a potom měsíc, dva, tři držet neznámo kde. Nebude ani ve vazbě, ani ve věznici, ale strčí ho do nějakého sklepa, a co tam s ním budou dělat – hrůza povídat. A na soudě se nikdo nebude zajímat: kde on že to byl měsíc nebo dva po zadržení?

U nás, v centrálním Rusku, za to tvrdě trestají, a policisté to nikdy nedělají. Z pohledu zákona všechno to jsou těžké zločiny, za které se mají dávat roky vězení.

Tu hranici – co se může a co ne – neurčuje právní vědomí policistů, ale prokuratura a Vyšetřovací výbor. Jsou věci, za které se trestá, a za které ne. A policisté si dělají zcela logický závěr: to, za co nikoho netrestají, se dělat může.

To je rozhodnutí na úrovni vyšetřovatele nebo politika prokuratury a Vyšetřovacího výboru?

Těžko můžu říct, který faktor je silnější, ale existují oba. Jistě je to nějaká společná politika. Všechny těžké zločiny – vraždy, teroristické činy, únosy lidí – vyšetřuje prokuratura. Proto má vyšetřovatel někdy dokonce větší zájem než policie, aby měl vyšší ukazatel vyšetřených případů.

Zdůrazňuji: ne vyšetřených případů jako takových, ale v ukazatelích. Vždycky se pyšnili tím, že máme téměř 90 % vyšetřených případů, dodnes nejvíc v Evropě. A pořád stejná statistická „chemie“ – vymysleli ji právě v prokuratuře a podporuje ji zase hlavně prokuratura. Ale vyšetřovatelé v oblastech plní osobní plán. Ta statistika je důležitá pro všechny: pro vyšetřovatele, jeho náčelníka, oblastního náčelníka, a tak dál.

V celé zemi stejně?

Kavkaz se silně odlišuje, ale v centrálním Rusku je to přibližně stejné. Tam, kde policisty častěji nutí zodpovídat se za jednání, není jejich krutost tak silná. My třeba už pět let pracujeme v Nižegorodské oblasti, a ta je rekordní v počtu potrestaných policistů. Statistika je tam taková, že Nižnij Novgorod se podle ní stalhlavním mučícím městem Ruska. Podle odhalených případů – ano. Ve skutečnosti je tam situace možná nejlepší v celé zemi. Protože policisté se začali trochu obávat. Ale v Čečensku je statistika překrásná: ani jeden policista nebyl za mučení potrestán. Všechno tiše, hladce, božská krása. Ale je úplně jasné, že je to ten nejhorší region.

Ale abych byl spravedlivý, musím říct, že za posledních pět let se situace v zemi trošičku změnila. Proto teď sem-tam slyšíme o nějakých zvučných, skandálních případech, které se dostali k soudu, a jsou i nějací odsouzení, ale to je kapka v moři.

Po takových případech se policisté začínají chovat jinak?

Okolí toho policisty – ano. Zastříhají ušima, a začínají se chovat opatrněji. Ale v podstatě to všichni chápou stejně: no, nezadařilo se mu, novináři nebo lidskoprávní aktivisti se na něho zaměřili, nebo měl smůlu že ten, co postrádal, si mohl najmout opravdu dobrého advokáta. Stává se to tak v jednom případu z tisíce.

Kdyby potrestání bylo systémové, tak by mučení bylo výjimkou a o každém takovém případu by se dlouho a nahlas mluvilo. U nás je to všechno přesně naopak: je pravidlem, že pracovníka policie nikdo neobviní, a k soudu se už takové věci vůbec nedostávají. V jednom z tisíce případů najednou nějaký mechanismus zapracuje, začne se hlasitě vyšetřovat, lidi se začínají divit, rozčilovat se. A policisté sedí a jen si říkají: no, měl smůlu chlapec.

Jak se vašemu výboru daří vyšetřování takových případů?

Chápejte, v UPK (trestní zákoník) je vše upraveno předpisem. Proto když se vyšetřovatel snaží krýt policistu, porušuje tím zákon. Zpravidla takovým způsobem, že nedělá nic, to znamená, že nevyslýchá přímé svědky, ani se nesnaží je najít, nehledá důkazy, neprovádí neodkladná vyšetřování hned po ohlášení událostí. Všechno se fláká, utečou měsíce, a pak už se ani důkazy nedají najít.

Ale my se snažíme takové praktiky lámat, snažíme se dělat všechno, čím by se měl zabývat vyšetřovatel. Když vyšetřovatel nejde hledat svědky, děláme to sami. Chodíme po bytech, protože zpravidla někdo něco viděl, jen je třeba ty lidi hledat. Zapisujeme jejich svědectví, dokládáme je k materiálům procesu nebo trestní věci. Posíláme lidi na lékařskou expertízu, jestli mají rány na těle, nebo stopy po mučení. Třeba jestli do člověka pouštěli proud, zůstavají na něm tzv. elektrostopy. Ty se dají zaznamenat, a je možné úplně přesně vyjasnit původ jejich vzniku. Ale to se všechno musí dělat v prvním dnu. Vyšetřovatel na tom, samozřejmě, zájem nemá. On takové vyšetření nařizovat nebude, a jestli ano, tak po měsíci, kdy už stopy nebudou.

My to děláme za své peníze, v nějakém zdravotnickém centru na dobré úrovni, jehož závěry musí brát vyšetřování v úvahu. Vyžadujeme okamžité provedení soudně-znaleckého posudku. Nebo prostě trváme na tom, aby takové dokumenty připojili k trestní věci.

A připojují?

Ano, hlavní je, aby žádost byla dobře napsaná. Není třeba jim volat, chodit do kanceláře a říkat: „a udělej toto“, – je třeba nachystat dokument, oficiálně požádat, chtít podpis na kopii žádosti. Když to tak uděláte, vyšetřovatel si to tisíckrát rozmyslí, než odmítne.

A když odmítne – utíkejte k soudu, pište žalobu podle §125 UPK: že jste dali žádost, aby vyšetřovatel udělal to a to, ale on neudělal. Na základě takových žalob vyhráváme kolem sta případů ročně.

A vyšetřovatelé se začali chovat jinak. Vědí, že s nezákonným rozhodnutím zaprvé půjdeme k soudu, a zadruhé řekneme vedoucímu vyšetřovacího výboru o tom, že vyšetřovatel takové rozhodnutí vydal. A bude potrestán – aspoň nějak. A to je pro vyšetřovatele velmi bolestné, příště si to dobře rozmyslí.

Jak se v tomto smyslu odlišuje Kavkaz?

Nevím, jak to je na celém Kavkaze, ale vím, jak to chodí v Čečensku. V Čečenské republice i když by vyšetřovatel chtěl něco vyšetřovat – když už jde o zločin, který překračuje všechny hranice, – nemůže nic vyšetřovat prostě proto, že k němu na výslech nikdo nepřijde.

Jestli v Moskvě pozve vyšetřovatel policistu, ten okamžitě přiběhne a ještě se zeptá do telefonu: provaz si mám vzít s sebou nebo mi ho tam dají? Když se v centrálním Rusku nevyšetřuje případ mučení, tak jen proto, že vyšetřovatel nechce. Jestli sám zachce, odpor ze strany ministerstva vnitra nebude. A pokud je na straně poškozeného dobrý advokát, tak může donutit vyšetřovatele pracovat. Protože se to všechno děje v rámci právního uspořádání. Ale v Čečně se případy nevyšetřují, protože tam vůbec žádné reálné pravomoci nemá ani Vyšetřovací výbor, ani prokuratura.

Vyšetřovatel pozve policisty na výslech – oni nepřijdou. Vyžádá si jejich osobní spisy, a oni odpovídají: nedáme.

Právě teď se vyšetřuje velmi zajímavý případ Islama Umarpašajeva. Ten člověk byl zadržen, žádná obvinění proti němu nevznesli, ale přesto ho čtyři měsíce drželi ve sklepě OMONu. Pouta přicvakli k topení, a drželi ho tam jako psa. Zázrakem zůstal naživu, protože tam vůbec taková zadržení končí vraždou. A on, ke všeobecnému údivu, zaujal aktivní pozici: rozhodl se svědčit, účastnit se identifikací, konfrontací, hotov říci, kde se to všechno odehrávalo. V prvním roce se tím případem zabýval čečenský vyšetřovatel – tomu vůbec nic nedovolili udělat. Od začátku tohoto roku se případ vyšetřuje Hlavním vyšetřovacím výborem. To znamená, že se tím zabývá vyšetřovatel zvláště závažné trestné činnosti, plukovník justice s obrovskou zkušeností Igor Sobol. Ničeho se nebojí a snaží se, podle mého názoru, velmi zodpovědně věc vyšetřit.

A tam vznikla úplně fantastická situace. Snažíme se zajít na policejní oddělení, abychom provedli vyšetřovácí úkony – svědeckou prověrku na místě. Celá vyšetřovací skupina vedená plukovníkem Sobolem přijede na místo, na místní oddělení policie v Oktiabrskom. Samozřejmě se všemi povoleními. A nás tam prostě nepouštějí, odjišťují spouště na zbraních a říkají: „Vypadněte!“ Velitel OMONu přímo vyhrožoval, že postřílí celou vyšetřovací skupinu, jestli vkročíme na jejich území.

V případě Čitigova v Ingušsku byla stejná situace. Vyšetřovatel chtěl zajít do centra „E“ – a řekli mu: „Padej odsuď, nebo tě zlikvidujeme!“

Ano? To je typická čečenská historie. Je jasné, že pro Kavkaz platí nepsaný příkaz Moskvy – dát možnost zvláštním službám dělat co chtějí nehledě na zákon. Ale zároveň i zvláštním službám v úvozovkách.

Pracovníci policie odmítají přijít na identifikaci a konfrontaci. Vyšetřovatel vydává příkazy, aby je předvedli nuceně – ale nikdo je nepředvádí. Není síly, která je může přivést. Ministra vnitra Čečny generál-poručíka Alchanova vyzval vyšetřovatel na výslech a vyslechl ho, bez problémů. Ale řadového policistu nemůže. Protože reálně jsou podřízení ne Alchanovu, ale Kadyrovu. Jsou útvary, kterým velí kadyrovští přátelé: OMON vede Cokajev, nebo „naftový pluk“ (speciální útvar v rámci ministerstva vnitra Čečny, určený na ochranu ropovodů a na boj s rozkrádáním ropných produktů – „RR“) vede Delimchanov – odtud na výslech nikoho nedostaneš.

Monitorujeme tam osm takových případů, a jen v jednom máme živého poškozeného, všichni ostatní lidé zmizeli beze stopy, tedy jsou dávno zabití. Ohledně jednoho případu velitel „naftového pluku“ Delimchanov už rok nepřichází na konfrontaci. A vyšetřovatel píše do protokolu: „Nepřišel kvůli zaneprázdnění v práci“. Čas od času kvůli tomu případ zastavuje: „Vyšetřování je možné považovat za skončené, protože plukovník policie Delimchanov je zaneprázdněn v práci a nemůže přijít na konfrontaci“.

A kdo nese vinu?

Myslím si, že Nurgaliev. Ti lidi mají funkce v ministertvu vnitra. On musí říct: „Chlapi, jestli vy tak otevřeně kašlete na ruské zákony – sundávejte uniformu“. Přece jen se u nás jakýkoliv funkcionář, pokud je podezřelý z vraždy, minimálně dočasně zbavuje funkce. A jestli se ani nedostaví k vyšetřovateli – no, tak přijdou ozbrojení lidé, nasadí pouta, využijí zákonné donucovací prostředky.

Tady přece nejde o nějaké novinářské šetření, ale o kriminální případ vraždy, který vede Hlavní vyšetřovací oddělení Severokavkazského federálního okruhu. Ale zde z toho máte takový dojem, že nejde o policejního plukovníka v Čečensku, ale o prezidenta USA.Dokonalá diplomatická imunita. To je ta laťka, která ukazuje, co je možné, a co ne, – ta je spuštěná pod podlahu, leží na zemi. Tam je možné všechno.

http://www.grani.ru/blogs/free/entries/190722.html#cut1

Případ člověka, který neumí lhát

10

Světlana Gannuškina, 16. srpna 2011 02:39

20. května 2011 se hlava Republiky Ingušsko sešel v zastupitelském úřade republiky v Moskvě s novinářem Alexandrem Burtinem a se mnou. Tématem schůzky byl případ mučení Zelimchana Čitigova, kterého zadrželi v dubnu r. 2010 a přesto, že musel vydržet strašná muka, nevzal na sebe ani jeden ze zločinů, které na něj chtěli hodit.

Tehdy v místě Promžilbazy v Karabulaku, kde žila Zelimchanova rodina, která odjela z Čečenska během války, udělali prohlídku a jakoby našli výbušné zařízení. Zařízení, jak vyplývá z protokolu, našli mezi plínkami dvouměsíční dcery Zelimchana, a okamžitě ho zničili bez jakéhokoliv vyšetřování, protože prý mohlo kdykoliv vybuchnout. Kvůli držení té výbušniny bylo zahájeno trestní stíhání, na základě toho byl Zelimchan obviněn jako podezřelý. Ale stav podezřelého byl takový, že ho přímo ze soudní síně, kde se řešila otázka vazby, museli odvézt k hospitalizaci. Kvůli mučení bylo také zahájeno trestní stíhání proti pracovníkům ministerstva vnitra Ingušska.

V lednu 2011 přivezli 21-letého Zelimchana do Moskvy v invalidním vozíku s diagnózou, ze které vyplývalo, že už nikdy nebude chodit. Poranění páteře, míchy, posttraumatický výron na mozku, protržení ušního bubínku a hnisavý zánět ucha, syndrom úzkosti – a to ještě není úplný seznam následků čtyřdenního osobního kontaktu mladého Čečence s naším právním systémem.

Nemocný není schopen mluvit, nemůže se samostatně pohybovat“ – sdělovala poslední věta lékařské zprávy ingušských lékařů z června r. 2010.

Stal se zázrak – ani ne za měsíc lékaři moskevské Botkinovy nemocnice postavili Zelimchana na nohy. Řeč a intelektuální schopnosti se plně obnovily, ale ostrý posstresový stav zůstal, proto kvůli dalšímu léčení musel Zelimchan na neurologickou kliniku.

Dva vyšetřovatelé – případu mučení a obvinění Čitigova kvůli držení výbušniny – chtěli, aby se vrátil do Ingušska na výslech.

Ale lékaři za žádnou cenu nechtěli povolit jeho návrat ani na pár dní. Trvali jsme na tom, aby k výslechu Čitigova došlo v Moskvě a nemusel se znovu dostat do situace, kdy by všechno léčení vyšlo nazmar.

Prezident Ingušska nás informoval, jak jde vyšetřování případu mučení, slíbil vzít pod svou kontrolu vyšetřování ohledně obvinění Zelima v přechovávání výbušniny. Ale nijak nechtěl věřit úplné nevině našeho svěřence. „Nemůžu nedůvěřovat justičním orgánům“ – říkal.

Domluvili jsme se, že brzy přijedu do Ingušska a Junus-Bek Jevkurov mě seznámí s důkazy, že Zelimchan byl spojen s ozbrojenými ilegálními skupinami. Utvrdili ho v tom vyšetřovatelé, a on slíbil, že je pozve, aby mě přesvědčili, že je to pravda. 1. a 2. června se měl v Dagestánu konat kulatý stůl na téma společenského smíření. Rozhodla jsem se nejdříve zajet do Ingušska, potom i do Čečenska, setkat se tam s našimi spolupracovníky.

Před odjezdem jsem poslala Junus-Beku Jevkurovu sms-zprávu, že můžu přijet 30. května ráno, abychom se sešli a probrali případ Čitigova. Hlava republiky mi zavolal a domluvili jsme se sejít v 11 ráno.

V 6.30 ráno jsem přijela na letiště a zjistila, že můj let zrušili – prostě zrušili, bez jakékoli omluvy nebo vysvětlování. Po chvíli zmatku jsem se rozhodla letět letem té samé společnosti do Nalčiku.

Prodali mi letenku za nějakou zvýšenou cenu s doplňkovou obsluhou, které jsem si ale nějak nevšimla. V Nalčiku mě čekali naši spolupracovníci a řekli mi, že schůzka s prezidentem bude v jednu hodinu. Do té doby jsem se s Jevkurovem několikrát sešla, vždy v prosté nenucené atmosféře. Seděli jsme v křeslech v jeho kanceláři a hovořili bez formalit a přítomnosti dalších lidí.

Ale tentokrát bylo všechno úpně jinak. Když mě s naší advokátkou Tomou Cečoevou přivezli do Magasu, uvítal nás zmocněnec pro lidská práva Republiky Ingušsko Džambulat Ozdoev a vedl nás do rezidence prezidenta. Předpokládala jsem, že jdeme do kanceláře Jevkurova. Ale dovedli nás do velkého konferenčního sálu.

V sále sedělo za velkým stolem s cedulkami se jmény asi 25 lidí, asi spolupracovníků justičních orgánů různých hodností. Křeslo prezidenta – teď se nazývá hlavou Republiky Ingušsko – bylo prázdné. Pro mě bylo přichystáno místo po jeho pravé ruce, a vedle mě seděl prokurátor Ingušska Jurij Turygin. No, a dál – více či méně mi známí lidé, včetně Džambulata Ozdoeva, a dočasně vykonávajícího funkci ministra vnitra. Pro Tomu Cečoevu bylo taky nachystané místo. Ostatní – prokurátoři, pracovníci ministerstva vnitra, operační důstojníci a další; zrovna vedle Tomy Cečoevy seděla vyšetřovatelka Anna Kosenko v policejní uniformě. To byla ta, co přemlouvala Zelimchana, aby se přiznal v přechovávání výbušniny, vyhrožujíc, že jinak vina padne na jeho ženu nebo matku. Řekli mi, že Jevkurov se ráno s Kosenko a ještě s někým setkal, a bylo vidět, že Anna byla v totálně nervním stavu.

Téměř ihned po mém příchodu vyšel tajemník a slavnostně prohlásil: „Hlava Republiky Ingušsko Junus-Bek Jevkurov!“ A stejně slavnostně – poprvé jsem ho viděla v takové roli – vešel Jevkurov.

Tehdy jsem pochopila, že rozhovor nebude jednoduchý, a nejen o případu Zelima. Jevkurov přišel ke mně, a když jsem mu podávala ruku, řekl: „Ne-ne, pojďte po-našemu“. A pozdravili jsme se s ním po-vajnachsky – poloobjetím téměř bez dotyku. Stisknul ruku prokurátorovi a sedl si do křesla v čele stolu.

Velmi vážně a velmi impozantně Jevkurov sdělil téma našeho setkání: „Lidská práva a jejich dodržování justičními orgány“. Ve vzduchu viselo napětí, všichni čekali, co řekne.

Bohužel, nepodařilo se mi nahrát přesně jeho řeč, u vchodu mi vzali tašku. Ale smysl byl takový.

Potřeba dodržovat lidská práva se týká všech. Jestli si někdo myslí, že se ho to netýká, tak se plete. Jevkurov chce věřit justičním orgánům a chápe, že ne všechna práce se dá dělat v bílých rukavicích.

Proto když jsem se k němu obrátila s prosbou ochránit Zelimchana Čitigova před bezprávím, předpokládal, že kvůli nadbytečné důvěřivosti se poněkud mýlím a nemám přesné informace. Ale když se seznámil s případem, došel k přesvědčení, že tomu tak není. Jevkurov požádal přítomné, aby se vyjádřili k případu Zelimchana Čitigova.

Po pauze se toho ujal prokurátor. Jurij Nikolajevič Turygin začal hovořit tak, jako by se nic neobvyklého nestalo. Ale i když se snažil tvářit jakoby nic a jako ochránce ostatních, nervozita na něm taky byla vidět. „Dobrá, tak já řeknu, o co jde“, – řekl a krátce sdělil prvotní oficiální verzi, končící tím, že případ obvinění Zelimchana Čitigova podle § 222 trestního zákoníku RF (přechovávání zbraní nebo výbušnin) zatím nebyl předán soudu a že „bohužel velmi dobře víme, že v případě Čitigova došlo k narušení zákona“. A případ ohledně mučení se vyšetřuje, vůči dvěma lidem už byl předán soudu.

Dále řekl, že více se o tom mluvit nemůže, protože vyšetřování probíhá, a předal slovo vyšetřovatelce Anně Kosenko.

Turygin hovořil vsedě, ale Kosenko vstala jako školačka, která dostala úkol, za který jí dali předtím čtyřku, a tak se ho naučila nazpaměť. Vylíčila případ se všemi podrobnostmi a detaily. Několikrát ji Turygin napomínal, že podrobnosti vyšetřování jsou tajné. Pokaždé, když to zopakoval, zamrzla s pootevřenými rty, ale potom jako by jí zase někdo vedle zapnul zvuk pokračovala dále. Zastavit ji bylo nemožné. Když Kosenko skončila, prokurátor Karabulaku se jí zeptal posměšně a podrážděně: „Prozradila jste všechno?“ V tom, co „prozradila“ Kosenko, bylo i pro mě leccos nového. Vyjasnilo se, že několikrát provedené expertízy půdy z místa, kde prý bylo vyhozené do vzduchu podomácku vyrobené výbušné zařízení nalezené u Čitigových, ani jednou neprokázaly přítomnost střelného prachu. Podle protokolu výbušnina měla být něco jako granát bez pojistky, proto taky byla rychle zlikvidována. (Je snad možné uvěřit, že by někdo schovával takovou věc v pokoji, kde spí jeho žena, tři děti od dvou měsíců do tří let a pětiletý mladší bratr Zelima?) Případ byl pozastaven kvůli stavu podezřelého, natolik špatného, že nebylo možné udělat psychologicko-psychiatrickou expertízu. Podle slov vyšetřovatele Zelimchan na výsleších odmítal odpovídat, využívajíc práva nevypovídat proti sobě a svým blízkým podle § 51 trestního zákoníku RF.

Samozřejmě, nejde dělat expertízu a vyslýchat podezřelého, když není schopen mluvit! Náš ingušský kolega Timur Akaev navštívil Zelimchana v nemocnici, kde byl pod ochranou po rozhodnutí soudu o jeho vzetí do vazby. Timur řekl, že když Zelimchan slyšel mužský hlas, tak lezl na zeď a vyl jako zvíře. To měl na mysli i Džambulat Ozdoev, který se mě zeptal, když Zelim už mohl chodit a začal se učit anglicky u našich dobrovolníků, jak se s Čitigovem domlouváme? Pochopila jsem otázku, když jsem si vybavila, co říkal Timur.

Co asi museli dělat s člověkem, aby ho přivedli do takového stavu? Jak si mohl soudce nevšimnout takového stavu, když rozhodoval o vazbě? Jak mohl uvěřit, že Zelimchan schovával výbušninu v plenkách novorozené Aminy? Jasně že tomu ani nikdo neuvěřil. Úkol byl prostý: vlci musí být sytí – ať to ovce stojí cokoliv.

Když vyšetřovatelka Kosenko skončila, Jevkurov se zeptal:

  • Kdo našel výbušninu?

- Nevím, všichni byli v maskách.

V tu chvíli se Jevkurov obrátil ke dvěma pracovníkům operativního oddělení:

  • Vy jste dělali prohlídku?
  • My. Ale výbušninu jsme nenašli my. Byl s námi jeden přikomandovaný z Belgorodu.
  • Jevkurov se znovu obrátil ke Kosenko:
  • Byl vyslechnut? Co řekl?
  • Řekl, že on osobně nenašel výbušninu – on ji jenom vynesl.

Bylo zbytečné se ptát, kdo tedy vlastně našel tu výbušninu.

- Dobrá, – řekl Jevkurov, – stačí. Řekneme si to přímo: víte moc dobře, že tam žádná výbušnina nebyla! Dokonce jestli by to všechno i byla pravda, kvůli vám místo jednoho kluka jich odejde do lesa deset.

Potom se Jevkurov začal obracet k těm, kdo měl nějakým způsobem něco společného s tím, jak to Jurij Turygin měkce nazval „porušením zákonnosti v případě Čitigova“. Obrátil se k pracovníkům, kteří sestavovali protokol o zadržení.

- Odkud k vám přivezli Čitigova? Copak jste neviděli, v jakém stavu byl ten kluk?

Nebylo co odpovědět, všichni vstávali, vysvětlovali jako školáci, a zase si sedali úplně bezradní. Vypadalo to tak, že pracovníci bezpečnostních složek poprvé slyšeli, že falsifikace trestních případů a vymlácení přiznání nepatří k jejich základním služebním povinnostem.

Bohužel, mezi přítomnými nebyli ti, kteří přímo mučili Zelimchana.

Vedoucího oddělení vlastní bezpečnosti se Jevkurov zeptal, jakže to oni pracují s kádry, a připomněl, že nedávno bylo proti jednomu jejich pracovníkovi zahájeno trestní stíhání za účast v kriminálním byznyse.

- Ale to přece nikdo nemohl předpokládat, – řekl zodpovědný za kádry. – To byl náš nejlepší důstojník, měl několik státních vyznamenání. Byl na něj spáchán atentát.

Potom jsem si vzala slovo, abych obrátila pozornost na protiklady v oficiální verzi případu Čitigova. Podle této verze byl zadržen na základě svědectví Plieva, který se tehdy přiznal v organizaci teroristického činu v Karabulaku, a Čitigova označil jako spolupachatele.

Avšak v době našeho setkání už bylo trestní stíhání Plieva a Gardanova kvůli výbuchu v Karabulaku zastaveno a oba byli zproštěni viny, takže tím se také vyloučila účast Zelimchana na tomto teroristickém činu. Kromě toho existuje dateilní výpis hovorů Zelima, kterému se povedlo zavolat matce ještě před prohlídkou u nich doma i před jeho oficiálním obviněním. Výpis potvrzuje, že v době hovoru se nacházel v místě, kde se nachází taky oddělení boje s extremismem.

Pliev byl odsouzen a nedlouho si odseděl za stejný § 222 trestního zákoníku RF – přechovávání zbraně, kterou mu taky nejspíš podhodili. Proč? No zase jen proto, aby vlci byli syti. Pliev byl povolnějším, přechovávání zbraně přiznal a byl rád, že se odtamtud dostal živým a dostal se do kriminálu jen nakrátko.

Přičmž měl Pliev dost odvahy, aby po osvobození souhlasil svědčit u advokátky Cečoevy. Protokol o výslechu byl připojen k věci, a nahraný videozáznam na CD jsem sama předala prokurátorovi. Ve svém svědectví Pliev přiznal, že obvinil sebe i Zelima při mučení.

Takové praktiky „odhalení“ zločinů se už dávno staly normou. To samé čekali od Zelima, ale systém měl poruchu kvůli jeho absolutní neschopnosti lhát. Nejkrutější mučení a dokonce i reálná hrozba rozloučení se se životem ho nemohly donutit, aby se přiznal nejen k tomu, že by přechovával výbušninu, ale ani ke krádeži dvou slepic. Proč? Prostě proto, že ty slepice neukradl. Takovou už má chlapec povahu.

Sotva si mohl pomyslet, když trpěl při strašném mučení, že je schopný změnit systém, ale my musíme udělat všechno pro to, aby se změnil“, – řekla jsem. – Postavil se na nohy, začal se učit. A já vám toho chlapce nedám“.

Na konci setkání hlava republiky pronesl velmi vážná slova: „Je načase přestat bilancovat, kolik bojeviků bylo zlikvidováno. Je vážné, kolika zločinům se podařilo předejít. Kdo z vás přivedl bojevika a vrátil ho do normálního života? Počet napadení na pracovníky bezpečnostních složek v republice se prudce snížil. Válka skončila – začal život v míru. Práce pro operativce je dost: daňové zločiny, narkomanie, nelegální obchod s alkoholem, nezákonný hazard. Pracujte a nevymlouvejte se na boj s terorismem.

Copak nemáte nic jiného na práci, než mučit čečenského kluka? Chraňte svoji čest a důstojnost – a hodnosti, v konce konců.“

Přesto stíhání Zelimchana Čitigova podle § 222 není dodnes uzavřeno. A pokud víme, je proti tomu prokuratura. I když mě Jurij Turygin, když se se mnou 30. května loučil, ujišťoval, že „dohled bude absolutní“. Co měl asi na mysli, když tohle říkal?

Chápu problémy prokurátora: zbavení Čitigova obvinění automaticky znamená, že by se musela zodpovídat celá řada spolupracovníků justice. Ale možná se právě tento případ hodí k tomu, aby se jich zbavili? Nabrat jiné, alespoň ne natolik nelidské. Copak v Ingušsku nejsou takoví, kteří by ani „v lese“ neválčili, ani mučením nešpinili čest uniformy?

Je jasné, že systém je třeba měnit okamžitě, dokud/jestli už není pozdě. To chápe hlava Republiky Ingušsko Junus-Bek Jevkurov i hlava Republiky Dagestán Magomedsalam Magomedov.

Prozatím systém funguje dál. A nedávno jsme zase uviděli výsledek takové práce.

20. července kolem 22 hodin byl unesen Zurab Albogačiev. Jak informoval „Kavkazský uzel“, v té době Zurab společně s kamarádem seděl ve svém autě VAZ-2110 vedle parkoviště taxislužby na ulici Kartoeva v Nazrani.

K mladým lidem přijeli ve dvou autech Lada Priora a VAZ-2109 bez SPZ muži v maskáčích. Chtěli, aby jim Zurab ukázal povolení, že může mít traumatickou pistoli. Když Albogačiev vzal tašku s doklady, tak ho jeden chlap praštil po hlavě, ostatní ho začali ležícího kopat. Jeho kamarádovi ke spánku dali pistoli a řekli „necpat se do toho“. Potom Albogačieva zatáhli do jednoho z aut a odvezli neznámým směrem. Při tom, jak řekl jeho příbuzný, ukradli taky jeho auto.

Ve stejnou dobu v domě Albogačieva udělali prohlídku, ale nic nezákonného nenašli. Scénář událostí velmi připomínal případ Zelimchana Čitigova, ale zbraň mu nepodhodili.

Příbuzní Zuraba se hned obrátili ke všem možným bezpečnostním složkám a lidskoprávním organizacím. Ale několik dní se nic nedělo. Případ únosu byl zahájen, ale nešel kupředu.

26. července Jevkurov svolal schůzi bezpečnostních složek a dal jim za úkol do devíti večera najít uneseného. V noci 27. července zavolal Zurab Albogačiev příbuzným.

Zuraba vyvezli do oblasti Sernovodska v Čečensku a vyhodili ho tam. Držel se na nohách, ale byl jedna velká modřina, se stopami po mučení elektrickým proudem, se zakrvavenýma očima a špatně vypranými skvrnami od krve na oblečení. Zurab neví, kde byl, řekl, že ho bili hlavou o zem. Tak jako u Zelimchana Čitigova, i on měl celou dobu na hlavě sáček. Jak ten případ skončí? Rozhodne se prokuratura a vyšetřovací orgány zahájit řádné vyšetřování a potrestat viníky? Nebo se každý takový případ bude dělat jen polovičatě a pouze osobní účast hlavy republiky může zastavit spuštěný mechanismus?

Na základě popsaného setkání v Nazrani jsme na zasedání Rady pro podporu rozvoje občanské společnosti a lidských práv navrhli 5. července prezidentovi RF Dmitriji Medveděvovi, aby přikázal hlavám subjektů RF pravidelně organizovat podobné schůze s účastí lidskoprávních aktivistů a představitelů bezpečnostních složek kvůli konkrétním porušováním lidských práv ze strany jejich pracovníků.

Navrhujeme, aby si vzal kontrolu nad organizací těchto schůzí a nařídil jejich evidenci. Ale aby se to mohlo uskutečnit, i federální složky musí změnit své zavedené modely. Stačilo „rozmazávat po stěně“, je načase přejít k mírným způsobům dodržování pořádku. Od výkazů o počtu zabitých bojeviků je čas přejít k výkazům o vracejících se k obyčejnému životu.

P.S.

Doufali jsme, že trestní věc proti Zelimchanovi Čitigovu bude uzavřena ihned po jeho výslechu ingušským vyšetřovatelem. Bohužel, nestalo se tak. Navíc se hovoří o tom, že případ mučení může být vyšetřen jen formálně, že je to už domluveno.

Takový vývoj věci považujeme za nebezpečný pro Zelima i jeho rodinu. Proto jsme se shodli, že Čitigovi musí opustit Rusko. Zelimchan prokázal neobyčejnou odvahu v boji s bezprávným systémem, naneštěstí tvořeného těmi, kteří jsou povinni zákon chránit. Teď je řada na nás, abychom udělali všechno pro to, aby jeho mučitelé neutekli před odplatou a dále nemohli s nikým dělat to, co udělali se Zelimchanem Čitigovem.

Сто часов в аду

Сто часов в аду

Фото:  Оксана Юшко для «РР»
Зелим с мамой  и детьми через полгода после пыток
Зелим с мамой и детьми через полгода после пыток
Фото: Аэлита Шахгиреева/Экспертиза Власти

В Ингушетии начался суд над Назиром Гулиевым и Илезом Нальгиевым — милицейскими начальниками, которых обвиняют в бесчеловечных пытках задержанных. Это первый процесс, посвященный беде, о которой все давно знали. Погоня за «палочными» показателями и безнаказанность превращают полицию и спецслужбы в банду маньяков-садистов, толкают молодежь «в лес». «РР» публикует шокирующее свидетельство о внутренней механике российской пыточной системы. Оно появилось благодаря потрясающему мужеству Зелимхана Читигова, молодого чеченского парня, выжившего в застенках и давшего показания против палачей. Его интервью комментируют глава Республики Ингушетия Юнус-Бек Евкуров и председатель «Комитета против пыток» Игорь Каляпин

Я познакомился с Зелимом Читиговым после того, как он выписался из Боткинской больницы. Тихий парень, по-вайнахски вежливый со старшими. Записывая интервью, я все вглядывался в него и не мог представить, что этот вот паренек вынес такое. Зелим уже ходил, хотя и чуть скованно. В Боткинской его хорошо лечили — туда он приехал в инвалидной коляске, а до этого четыре месяца пластом пролежал в больницах Назрани и Грозного. После четырех дней нечеловеческих пыток.

Прелюдия. Карабулакское ГОВД

— В феврале вечером, после восьми, я стоял на остановке. В Карабулаке рядом с ГОВД остановка. Быстро темнело. Маршруток не было — и тут попутная останавливается, черная, 114-я. «Куда едешь?» — «До заправки довезете?» — «Давай садись!»

Сзади один парень вылез, меня пустил. У меня зрение не очень хорошее, я не заметил, как они одеты, не присматривался — просто ребята, подвезут. Сел в машину, посередке. И начали разворачиваться сразу, на месте. Я говорю: «Вы не к заправке едете?» Они грязные слова сказали: «Не рыпайся, приехал ты куда надо». Я посмот­рел по сторонам — они оба с автоматами сидят между ног, в черной форме. Подъехали сразу к ГОВД, остановились — навстречу замначальника ГОВД Нальгиев Илез. Это я сейчас его знаю, тогда не знал.

«Ты кто?» — говорит. Я объяснил: так и так… Зашли в отдел. Меня не проверили, документов не спрашивали, только телефон забрали.

Второй этаж, какая-то комната, сели. «Ты мусульманин?» — «Да, — говорю, — мусульманин». — «Ты мой брат?» — «Все мы братья». — «Сделай для меня одно дело». Я думаю: сейчас, сто процентов, попросит на кого-то настучать. «Помоги мне, — говорит, — очистить эту республику». Я думал, он говорит — город почистить, но, думаю, при чем тут милиция? «Как почистить?» — «От русских военных, убивать их. От харама — взрывать спиртные магазины, кафе, где девочки есть… Мы же мусульмане, это харам!»

А я недавно, за неделю, видел по телевизору нового начальника ГОВД. Он говорил: «Перестаньте, не делайте этого! Если вы думаете, что беспредел не остановят, вы ошибаетесь. Я лично…» Я еще подумал: вот хорошо, нормальный человек выступает — говорит, что беспорядок надо остановить.

Я говорю: «Ваш же начальник говорил… Как вы можете мне такое предлагать? Если я ему расскажу?» — «Начальник? Идем со мной».

Мы вышли в коридор, зашли в другую комнату. Там сидит этот самый начальник, Гулиев Назир. «Кто это?» — спрашивает. — «Он наш брат, мусульманин». Посадили меня на стул, такой красивый кабинет. Мы сидим, я говорю: «Вы знаете, что он мне предлагал?» Он сидит, слушает, улыбается, потом говорит: «Слушай, как есть, нельзя же по телевизору говорить». Я удивился: милиционер мне такое говорит! Я не думал, что такие вещи возможны вообще. Я же в селе живу, одиннадцать классов окончил, женился, на стройку иду, обратно прихожу — ничего я не знал.

Потом две пачки по пять тысяч и пистолет передо мной положили: «Вот тебе оружие, деньги. Короче, помочь ты должен. Скажи, какую машину — мы тебе машину сделаем, проблем нет…» Я говорю: «Я машину водить не умею, в жизни в руках оружие не держал». Объясняю им: я на стройке работал, у меня дети, мне до этого вообще дела нет.

«Еще три-четыре парня возьми с собой. Друзья же у тебя есть? Мы им тоже оружие дадим. Какое хотите?..» — «Я не разбираюсь в оружии вообще». — «Мы тебе удостоверение сделаем…»

Часа два они меня уговаривали. «Ну ладно, если не хочешь, — говорят, — что поделаешь…»

В другую комнату завели, отпечатки сделали, всех родственников со стороны отца, матери полностью записали: «Давай, иди!»

Я об этом думал — как зомби несколько дней ходил. А перед тем у нас был теракт у ГОВД, и через некоторое время с нашей Промжилбазы увезли двоих парней. Мне мать сказала, что один признался. Я говорю: «Вот дома сидел бы, беспредел не делал — все нормально было бы. Хорошо, что его нашли».

Первый день. Центр «Э»

— А 27 апреля утром, в семь часов, врываются. Я стоял на молитве — вломились человек тридцать, в масках, полны оружия, черная униформа. Мать выскочила — никакого удостоверения, ничего не говорят. Просто схватили меня, вывели, посадили в «Приору». Один справа сел, другой слева — мне на руки сели. Куртку на голову сзади надели и между сиденьями голову положили. Машина как тронулась, по башке начали рукояткой пистолета бить. Ничего не говорят — по башке бьют, по спине…

Куда-то приехали, сразу надели на голову пакет, на уровне глаз заклеили скотчем и руки сзади скотчем замотали. «Ложись на живот!» Я лег — начали бить. Ничего не говорят — бьют, бьют, бьют, бьют. Там человек семь-восемь было. Потом пакет на нос сполз, дышать стало нечем, я говорю: «Пакет, пожалуйста, поднимите…» Кто-то его опустил на шею и начал душить. Я дергался-дергался, потом перестал, почти отключился — отпустили. Чуть-чуть дышать стал — посадили меня, начали какие-то фамилии называть. «Знаешь такого-то?» — «Не знаю». Максимум минуты две, потом сказали: «Мы сейчас детектор лжи принесем, посмотрим, ты правду говоришь или нет». Я обрадовался! Я же не понимаю, зачем меня забрали, кто забрал, где я нахожусь. Думаю: сейчас узнают, что я не виноват, и отпустят.

Сняли обувь, носки и к двум большим пальцам провода подсоединили. Какую-то фамилию назвали — я не знаю. Еще назвали — не знаю. Уже третий раз назвали фамилию — что-то странное ощущение в ногах, чуть-чуть дрожит. Я удивился, не понял сперва. «А детектор лжи говорит, что ты врешь! Где оружие?» Я говорю: «Не знаю, я в жизни в руках не держал…» — опять стало дрожать, посильнее. Я удивился: я же знаю, что в жизни оружия не имел. Я говорю: «Он неправильно работает!»

Они ничего не говорят, а меня полностью, до пупка, трясет — ну, я уже понимаю, что это ток. И начали: что-то говорят — бьют током. Опять, опять — я валяюсь. Потом я порвал провода — кажется, перестали. Положили на живот, на спину сели три человека и начали ноги назад выворачивать. Потом опять стали ногами пинать.

— Они русские или ингуши?

— Чистые ингуши они были, чистые ингуши! А когда они били, говорили: «Мы русские! Мы русские!»

— Зачем?

— Не знаю. Просто бьют и кричат: «Мы русские!» Потом бросили в другую комнату, метр на метр — сижу, и ноги нельзя вытянуть. Минут пять, наверно, я там сидел — все время слышал: кто-то кричит, плачет недалеко. Когда меня мучили, я тоже кричал: я же человек. Потом куда-то завели, пакет мне чуть-чуть подняли. Вижу: парень, тоже весь в крови, лицо избитое. Пригляделся — это тот парень с Промжилбазы, которого забрали. Его спрашивают: «Он с вами был?» — «Он…» — «Провода он подсоединял?» — «Да…»

На все вопросы он «да» отвечал. Я ему говорю: «Если ты что-то сделал, это твои проблемы. Скажи правду!» Меня бьют — ему ничего. Его увели, мне штаны сняли, наручники на руки и на ноги надели, завязали провода. Тело водой поливают и током бьют.

— Это трудно вытерпеть?

— Я даже не знаю, что вам ответить. Это просто невыносимо. Я что угодно сказал бы. Потом, на второй день, я понял, что они хотят на меня этот теракт повесить. Но просто я не мог неправду говорить. Ну, солгу, скажу, что это я, — у меня же два сына, жена, братья есть, как я домой пойду? Там же люди погибли, мы их кровниками будем. Как я жене в глаза посмотрю? Какой я мужчина вообще? Меня отец всю жизнь учил: «Чужое не трогай, неправду, хоть умри, не говори. И никогда задний ход не давай — лучше пусть убьют». Всю жизнь я так рос — ну не мог я сказать то, что я не делал!

Они воду наливают — бьют током. Один говорит: «Зачем ты ингушских милиционеров убиваешь? Иди лучше осетинцев взорви!» Я говорю: «Не я их создал — не я их души заберу. И ингуши люди, и осетины люди — зачем я должен кого-то убивать?» Потом зашел один, похожий на Карлсона, странный такой. «Не признается? — говорит. — Я сейчас ему тазик принесу, воду нальем, туда посадим — сразу скажет». Но, к счастью, не пришел он.

Обратно меня в ту комнатку бросили. А у меня в кармане телефон был — когда взяли, они меня вообще не проверили. Если думали, что я боевик — так, может, у меня оружие? А у меня паспорт, медицинское, пенсионное, страховка, ксерокопия паспорта отца — все было в куртке. И телефон в кармане джинсов. Сначала

руки были сильно привязаны сзади, а когда я валялся, скотч чуть-чуть ослаб. Я дотянулся, из джинсов телефон достал, набрал номер матери. К уху поднести не мог — громкую связь поставил, говорю: «Ма, я не знаю, где я и что со мной, меня пытали. Делай что можешь, скажи всем родственникам…» Услышал шаги — быстро отключил.

Если бы они увидели, мне еще хуже было бы. В карман положил, но далеко не смог сунуть. Сразу меня обратно забрали, начали опять током бить, и когда я там на полу валялся, выпал телефон. Ставят к стенке, ноги раздвигают, между ног бьют, по ногам дубинками. Потом положили на спину — по пяткам палкой бьют.

— Это было в тот же день?

— Да, я тогда еще ходить мог. Меня один раз в туалет водили. Я в сторону посмотрел, а эти парни, которых мне показывали, сидят, курят, кушают. И который меня ведет, говорит: «Видишь? Скажи, что тебе говорят, — будешь чай с печеньем пить…»

Под вечер еще одного парня привели, чеченца — все то же: «Да, да, он, он…» Как его увели, мне в рот провода засунули, пустили ток. После этого я вообще… У меня губа была оторвана и челюсть повреждена. Ухо и сейчас не слышит: перепонка порвана, ухо пропало. Я уже нормально не мог ни стоять, ни ходить, даже на руки не мог приподняться.

Потом пришли из МВД Чечни — дядьки такие пузатые, с портфелями. Один парень там более-менее был. Он меня поднял, посадил, руку на плечо положил — у меня тело все от тока дрожало. Потом пришел другой. Я ему начал объяснять — он ноль внимания. «Ты какого тейпа?» — «Нижлой». — «Убейте его». И уходят. Мне вообще обидно стало: он чеченец! Я не говорю ему: «Спаси меня!» Но он же сотрудник правоохранительных органов! Он же должен искать виновных! Нет чтобы сказать: «Виновен — убейте». Просто «убейте» — и ушли…

Второй день. Центр «Э»

— На второй день то же самое: током бьют, ногами. Распяли — там решетки были на стене, наручниками подвесили. Дубинками, бутылкой с водой, между ног, по почкам. В середине дня все ушли, и зашел замначальника. Пакет мне поднял и говорит: «Знаешь, что ты сделал? Ты моего брата убил!» «Я никого не убивал», — говорю.

Он начал кричать, избивать: «Скажи, что ты это сделал!» Я удивился: только что говорил, что я его брата убил, а теперь — «Скажи, что ты!» Значит, он знает, что я невиновен. Потом в рот пистолет засунул: «Ты что думаешь, я тебя сейчас убью — и все? Я сейчас пойду и твоих детей убью!..» «Давай, — говорю, — убивай. Ты же герой…»

Ну, избил, кричал про жену, про мать, про всех грязными словами, плевал — все что мог делал. Ушел. Меня опять стали бить, пытать. Сначала они на ногах ногти — кроме больших двух пальцев — плоскогубцами все оторвали. На руках тоже хотели оторвать, но не получилось, ногти отрезанные были — они начали кожу плоскогубцами выкручивать. Рот открывали. Я пытался закрыть — палкой открывали, зубы наждачкой терли. В рот гранату засовывали. На телефоне показывают тело — голова отруб­ленная, сзади крючок засунут, и тело висит. Руки, ноги — нету, весь истерзанный. «Вот, — говорят, — два часа назад он здесь был. Не скажешь, что ты это сделал, — то же самое с тобой будет». Нож приставляли: «Сейчас, как барана, зарежем…» Затвор передергивали: «Молись…» Они много чего делали грязного, нехорошего, подробнее не могу сказать. Потом, видимо, вечер был — бросили в ту комнатку.

Третий день. Центр «Э»

— Ну, я уже на третий день не хожу, нормально не говорю, даже на руки не поднимаюсь. Как пенек сделался. Просто кричу. Сижу — что я сделаю? Мне нечего делать, кроме как терпеть. Убьют — наслаждение, чтобы это мучение прекратилось. А они и не убивают, и не отпускают. Ну, третий день тоже избивали, но не так сильно.

— Они давали тебе пить, есть?

— И речи не было. Потом, между третьим и четвертым днем, ночью пришел один русский, говорит: «Я не знаю, ты больной или… — грязное слово сказал. — Я тебя не понимаю. Что ты за существо? Здесь через два дня или брали на себя, или умирали…» Я лежу на полу. «Ну чего тебе? У тебя же дети, пожалей семью. Ну скажи, что ты это сделал. Ты нас тоже пойми: семью кормить же надо. Возьми на себя, а мы тебе чистосердечное признание. Годика два-три отсидишь — выйдешь. Новую жизнь начнешь…» Я говорю: «За что? За что я отсижу три годика?» Объясняю ему: «Я ничего не делал, этих людей не знал. Знал бы — сказал бы…» Невозможно же не сказать, когда с тобой такое делают. Потом зашли еще, начали снимать.

— Чем снимать?

— Телефонами. Когда пытали, тоже снимали. Издеваются, прикалываются. Потом ингуш один говорит: «Мы тебе форму приготовили, раз ты не признаешься. Сейчас в лес привезем, убьем тебя, оружие положим — вот ты у нас и боевик. Мы на тебе по-любому деньги сделаем. Лучше ты признай — мы тебя посадим». Другой говорит: «Зачем в лес? Давай до 9 мая подождем — чуть-чуть у него бородка отрастет, в эту их Промжилбазу запустим, оружие дадим, убьем — и вот, убили амира Карабулака. Больше денег дадут». И начали планировать, как будто у них эти деньги уже есть: «У меня ванну надо сделать», «Мне машину надо купить» — как будто чай выпить, обычное дело. Почти всю ночь говорили, говорили. Потом уже наутро сказали: все, убивать везут.

Четвертый день. Русские военные

— Меня в машину положили, и мы куда-то ехали — на голове пакет был. Куда-то приехали, сняли пакет, завели в какое-то заведение — ну, позже я узнал, что это сауна — такая комната, стол стоит. Меня на пол посадили, у стены. Они себе официантку позвали и пиво заказали. «Пиво будешь?» — говорят. Я, честно говоря, пить хотел. Но поскольку мне надо умирать, по религии не могу спиртное. Даже если не надо умирать. Я головой мотнул. И начали они пиво пить. Как будто меня нету. У них оружие лежит. Разговаривают, разговаривают.

—О чем?

— «В Моздок поедем, к девочкам…» — «А если твоя жена узнает?» — «Да когда мы там были, пиво пили, до потолка бутылки строили!..» Ну, болтают, как дети. Примерно час-полтора мы так сидим, и начали обо мне: «Да, здоровый, красивый… Четыре дня у нас никто не выдерживал… Жалко, что он ничего на себя не взял…» Один говорит: «Не хочу его убивать». — «Да я тоже не хочу, но че поделаешь?» — «Я знаю, что сделать: русским его отдадим — они убьют, как обычно». — «О, я и не подумал. Давай русским отдадим».

Опять надели на голову пакет, куда-то мы минут сорок ехали. Вытащили из машины — ветер, ветер со всех сторон, явно открытое место. Меня в какой-то вагончик завели — чувствую, что вагончик, по звуку. И у пакета от влаги чуть-чуть краска отошла, я мутно видел. На пол посадили — я уже все, плохой. Те, кто меня привез, сразу ушли. И слышу два голоса.

— Это уже русские?

— Да, это уже русские. Говорят: «Возьмешь пистолет, скажешь, что твой…» На пальцы мне наручники надели, били, но не сильно, просто руками и ногами. Кричат: «Встать!» А я же не могу встать, я лежу. Потом говорят: «Ну ладно, скажи, что нашел пистолет где-нибудь в кустах и пришел, чтобы нам отдать». Я говорю: «Я этого не делал». Опять бьют, бьют — ну, максимум минут пятнадцать. Потом: «Ладно, я тебе сейчас в карман пакетик положу, понятых приведу — скажешь, что твой. Мы тебя за наркоту отправим, тебе ничего не будет». Я опять начал объяснять — они опять бьют. Потом говорят: «Угон надо взять». Я говорю: «Я машину водить не умею…» Опять начали бить. «Ладно, скажи, почему украл у соседки две курицы? Ну, две курицы!» Я говорю: «Ладно, хорошо…» — «Куда ты их дел?» — «Не знаю. Я же их не воровал…»

Один разозлился, начал опять бить. Мне вообще плохо было, я говорю: «Воды можно?» Ну, они чуть-чуть поиздевались: «Ты же кровь пил… Ты же человек-паук…» «Ну ладно, — говорит один русский, — у нас вода стоит пять тысяч долларов. Знаешь, сколько в рублях? Сто пятьдесят тысяч должен будешь». Но все-таки воды мне дал. Воду дать — он пакет поднял, лицо увидел, грязные слова сказал, уди­вился: «Ты что, из ада?» Подняли футболку — вообще ужаснулись. Вода почти вся пролилась, я не мог пить, только глоток сделать смог. Потом пакет обратно надели.

Кто-то зашел: «Этого надо убивать?» А другой говорит: «В прошлый раз я после тебя убирал, и перед шефом я отчитывался, мне уже надоело! Сейчас шеф придет, что он скажет, то и сделаешь. Увезешь в лес — там сделаешь. Я не позволю тебе здесь опять гадить!» И начали они ругаться.

Я там еще где-то час посидел — ну, грязные слова, издеваются. Потом слышу — какой-то мужчина снаружи кричит: «Не надо, надоело за ингушами дерьмо убирать! Сами за собой пусть убирают!»

Четвертый день. Карабулакский ГОВД

— Они укол мне сделали. После этого у меня тело болеть перестало. Ходить не мог, но боли не чувствовал. Меня положили в машину — я думал, что убивать везут. Потом пакет сняли и затащили в здание. Я узнал — это ГОВД Карабулака. У входа стоят Гулиев и Нальгиев и грязные слова говорят. Ремень, шнурки сняли, бросили в камеру. Я уже мог рукой пошевелить, начал себя осматривать — все было очень плохо. Потом пришел милиционер, отвел меня на второй этаж. Я сам ходить не мог, мне милиционер помогал. Завели — какая-то женщина сидит. Сейчас я знаю, что это была дознаватель Точиева Марьям. «О, что с тобой!» Ну, она же женщина — и я, как баран последний, поверил ей! Она узнает правду, родным скажет…

«Ох! Ох! У тебя что-нибудь болит?» Все я ей рассказал, снял обувь, дырки на ногах, где ток выбивало, ногти — все это показываю ей. «Тебе что-нибудь нужно?» Позвонила — мне привезли минералку, колбасу, хлеб, кефир. Я есть-то не могу, но надо, если живой хочу остаться. Я выпил чуть-чуть кефиру.

Она говорит: «Сейчас тебя отведут к ментам. На все, что они скажут, говори “да”. Если нет, они тебя убьют. Мне тебя жалко…» Увели меня в другую комнату. Там начальник уголовного розыска, Ведижев Идрис, и с ним еще один, в маске. Положили белый листок, ручку: «Пиши на имя начальника ГОВД Карабулака, что ты отказываешься от адвоката». «Ага! — это мне уже замкнуло в голове: если он говорит “адвокат”, значит, есть вероятность, что меня не убьют». Я говорю: «Не буду писать». Он начал меня избивать. Об стенку бьет — я падаю, опять поднимает, об стенку голову бьет, по башке этой бутылкой минеральной бьет. Шнуром от компьютера душат, бьют им по лицу. И тут эта женщина заскочила: «Что это такое?!! Что вы с ним делаете?!» Посадила меня. Но это все был спектакль.

Ведижев говорит: «Ты был в карьере, упал о камень, ушибся, испугался, боялся идти домой…» Это я сейчас знаю, что они в рапорте написали, что я был в карьере, они проезжали мимо, увидели подозрительного меня, спросили документы и забрали в отдел. Я говорю: «Я не был в карьере…» Дознаватель на меня смотрит и глазами говорит: «Скажи “да”…»

Она вышла — он опять начал бить: «У тебя дома бомбу нашли. Чья она?» Я вообще удивился: то говорят «кнопку нажимал», то пистолет, то машина, наркотики, курицы какие-то, сейчас бомба. Я ему опять объясняю: в жизни не брал в руки оружие. Он опять бьет, злится: «У тебя бомба. Откуда? Кто принес? Ты готовил? Ладно, скажи, что кто-то принес или где-то нашел! Что-нибудь скажи!» — «Я живу в гостях, у меня маленькие дети — зачем я буду дома что-то хранить? Я даже патрон в жизни в руках не держал». — «Ладно, к тебе пришли двое, сказали, что тебя и твою семью убьют. Сказали: оставь этот пакет у себя — мы его заберем. И ты испугался за семью, оставил…»

Накануне, 29 февраля, у матери Зелима был проведен обыск, в ходе которого якобы нашли взрывное устройство. Согласно протоколу, оно лежало в пакете среди детских вещей. Самого изъятия понятые не видели — им показали черный предмет, замотанный скотчем, и сказали, что это бомба. Никаких следов от нее не осталось — якобы сразу же уничтожили на полигоне. Однако в журнале полигона взрыв не зафиксирован, а следов взрывчатки на месте экспертиза не обнаружила.

— Он бумаги мне сует: «Подписывай!» Я не подписываю — бьет. Долго мы там просидели, и под конец ему уже это надоело, он уже в бешенстве. Бросили меня в камеру — я пролежал до утра.

Пятый день. Суд

— Утром завели к дознавателю. Она сидит злая, печатает, говорит: «Сейчас адвокат придет…» Я обрадовался: отец, мать, хозяйка узнают, что я живой! «Она ихняя. Если ты сделаешь, что она говорит, тебе крышка. Не слушай ее, не говори, что тебя пытали. Если скажешь, тебя убьют».

А я же не знал все эти вещи: адвокат, статья — вообще в жизни не сталкивался. И я ей верю — я же не знаю, кому верить. Пришла девушка: «Я адвокат…» Я лицо опустил на руки, следы от наручников курткой прикрыл. Она начала что-то говорить — я плохо слышу, молчу. «Все в порядке?» Я головой кивнул. Говорить не могу — промычал.

Тут дознавателя кто-то позвал, она вышла на минуту. А я руку отпустил — адвокат увидела мое лицо. «Что с тобой?! Скажи, что с тобой!» Я говорю: «Мне от тебя ничего не надо, просто скажи родным, что я живой». Тут пришла дознаватель, села. Адвокат говорит: «Мне нужен номер твоей матери — для справки, что я сообщила родственникам». Я сказал номер, она вышла и сразу позвонила матери. Все мои родственники у здания ГОВД собрались. Вошла адвокат и говорит дознавателю: «Пусть хотя бы отец или мать зайдет, с ним поговорит — потом продолжим». — «Бумаги подпишете — проблем нет».

Она дает листок, а там ничего нет. Адвокат говорит, что она не распишется. А я думаю: что плохого, что я пустой листок подпишу? Но не знаю почему — наверное, милость Аллаха, — говорю: «Не буду подписывать». И тут дознаватель как вскочит: «Быстро в камеру его!» Адвоката выгнала, грязные слова кричит — вообще как будто другой человек.

Адвокат успела сказать, что в три часа суд будет. Я обрадовался: все узнают, судья скажет, что я невиновен. Я им тысячу свидетелей приведу, что я в день теракта был в общежитии, с соседями. Соседи мне еще сказали: «Ты взрыв слышал?»

Меня обратно в камеру — и там стало мне совсем плохо, силы уходили. В три часа милиционеры взяли меня, потащили. Один какой-то усатый мужик кричит: «Наручники!» А эти парни, конвоиры, молодые ребята, — они плакали там, стояли и плакали, глядя на меня. Они с ним поругались, отказались надевать наручники. Один говорит мне: «Мы пешки, прости». В эту машину, где заключенных перевозят, положили. Потом в суд завели, и один говорит: «Извини, брат, здесь по-любому надо надеть…»

Завели, посадили за решетку. Мне уже конкретно плохо. Пришла мать с дядькой. А вы знаете, по нашим законам, если старший зашел, встать надо. Там такая перегородка деревянная, я, на нее опираясь, привстал. Они на меня онемевшим взглядом смотрят — я же себя не видел… И тут я упал — вырубился.

Скорую мне не хотели вызывать. По словам матери, судья и прокурор сказали: никакой скорой. Но дядька подошел к ним: «Если парень умрет, вам двоим не жить — вы наши понятия знаете». И они чуть-чуть задний дали, разрешили.

Больница

— Укол сделали, отвезли в больницу в Назрани — там специальная палата есть для заключенных, на пятом этаже. Вначале я почти ничего не помню. Я был в тяжелом состоянии — трубочки, не пошевелиться. Уже конкретно зажигания не было, я не разговаривал. Наркотическими уколами они кололи. Почти месяц я никакой был. Потом уже чуть-чуть начал шевелиться. Но тело дрожало почти два месяца. Милиционера увижу, какой-то шум в голове — все, я уже с ума схожу! Тело само реагирует. Даже сейчас я спать толком не могу: чуть какой-то шорох — уже мандраж.

Судья на тридцать дней арест мне продлил. Адвокат требовала судмедэкспертизу — суд отказал. А начальник ГОВД сказал ей: «Я пожалел, что этого — грязные слова — не убил. Если не хочешь, чтобы твои дети остались сиротами, бросай это дело. Сама понимаешь, мало ли что — дорогу переходишь, машина собьет». Отцу угрожали, на работу приходили: «Если заявление не заберешь, убьем всю семью» — открыто, не скрывая. Родители же подали заявление, когда я пропал.

Что там только не делали! Мою медицинскую карту украли, когда мать что-то купить выходила. К ней тоже подходили, говорили: «Убьем тебя!» Врачам угрожали: «Он не больной, выпишите его, а то вас убьем». Врачи же тоже люди, они уже начали говорить родителям: «Увозите его куда-нибудь в Россию. В Нальчик, в Москву, куда угодно везите его, где ему сделают нужное лечение. А то поздно будет». Конкретно они не знали, что со мной — томографию делать надо было. А суд не отменял подписку о невыезде.

А матери, когда я в больнице был, пришло письмо: «Против вашего сына возбуждено уголовное дело по статье 222 (хранение оружия) от 26 февраля». Они меня еще не забрали и обыск не делали. Как прокуратура возбуждает уголовное дело? Вы можете это понять?

На второй месяц меня повезли на суд. Это было смешно. Как тряпку меня собрали, в инвалидной коляске повезли. Я сидеть не мог — лежал в клетке. Почти ничего не слышу — судья что-то говорит, прокурор что-то говорит — не понимаю. Адвокат сказала, что я плохо слышу. Прокурор говорит: «Да все с ним в порядке». И эта дознаватель: «Когда я его видела, он был абсолютно здоров и прекрасно говорил…» Я вообще не знаю, что это за люди, даже животные такие не бывают.

В суде они сказали, что у меня бомбу нашли. Адвокат говорит: «Вы нашли? Хорошо, покажите что-нибудь: отпечатки, экспертизу химическую. Вы говорите, что ее отнесли на полигон и взорвали. Ну покажите видео, фотографии воронки, частицы элемента. Хоть одно доказательство покажите…» У них ничего нету. Это она мне потом пересказала, я тогда не слышал. Говорили-говорили — в итоге не отменили мне подписку о невыезде. Сослались на то, что я житель Чечни, в Ингушетии у меня временная прописка — могу уйти в Чечню к боевикам. Я не знаю, как таких людей в суд берут! Я в инвалидной коляске. В ней к боевикам поеду?

На третий месяц они все же мне подписку отменили — мы поехали сразу в Чечню: в Ингушетии было небезопасно. Там меня положили в больницу: без уколов даже час прожить не мог — боль невыносимая. В Чечне сделали томографию, стали лечить — я начал восстанавливаться. Уже чуть-чуть сидеть мог, недолго, руки заработали. Говорить не мог, но сам начал есть — не очень твердые вещи.

— В Ингушетии не лечили?

— Лечили, но они не знали, почему у меня ноги не работают, разговаривать не могу. То, что в мозгу, они не видели. Они лечили то, что снаружи: раны от наручников, дырки от тока, челюсть, губа — вот это они лечили. У меня же все ноги, все мясо было черное. А то, что внутри, они не знали. А в Чечне у них была томограмма — они увидели, что в мозгу киста, в позвоночнике грыжа, в грудной области гематома, почки отбиты, печень, селезенка — все внутри больное. Они сказали: это оттого, что в рот провод совали и током били изнутри.

Следствие

Месяц провел в больнице, потом в реабилитационном центре. Чуть-чуть получше стало, но я ходить не мог и разговаривать нормально не мог, заикался. Постоянно голова болела, спина болела, сидеть не мог. Пять минут посижу — уже все, боль нетерпимая. Целый день лежал.

В реабилитационный центр ко мне пришла дознаватель — другая, русская женщина, Касенко. Начинает свою роль играть: «Эти твари это дерьмо на меня бросили. Я же знаю, что ты невиновен…» А я уже никому не верю — но рассказал ей все как было. Она, типа, сочувствует мне и говорит: «Прокурор Ингушетии обещал, что, если ты любую фамилию назовешь, это дело закроют. Любую фамилию, без разницы, больше ничего. Без этого нельзя: у Гулиева крыша президента, он его родственник. Ты что-нибудь признай — мы тебе условный дадим». Тут мать начала паниковать. Я говорю: «Мать, выйди».

Эта дознаватель довольна! Она уже уверена, что я назову ей кого-то.

«Прокурор республики если обещал, значит, так и будет. Ты скажи: был там какой-то парень, я его пожалел, пустил на ночь, он пакет оставил…»

«Послушайте меня хорошенько, — говорю. — Меня четыре дня пытали, насиловали, убивать хотели — я не лгал. Вы что думаете, я здесь сижу — буду вам неправду говорить? Где был прокурор Ингушетии, когда меня пытали ни за что ни про что? Когда мне что-то подбросили? Вы знаете, что я невиновен, вот и напишите: невиновен Зелимхан, не было этого…» Она в бешенстве!

И все-таки осенью 2010 года Назир Гулиев был снят с должности, по фактам пыток в ГОВД завели уголовное дело. 15 августа этого года дело против Зелима было закрыто “с реабилитирующими основаниями”».

— Следователь, который дело ведет — о том, как пытали, — стал меня возить. Приехали к ЦПЭ в Назрани. Я был в машине, со мной родственник. Отец мой и следователь подошли к этому зданию, хотели зайти, а начальник ЦПЭ вышел, сказал следователю: «Дуй отсюда быстро, или я тебя завалю». Следователь начал говорить: мол, дело на контроле у президента… «Президент?! Да хоть отец президента!» — ну и грязными словами. Тут еще люди выбежали, пятнадцать-двадцать человек, с оружием, бросились машины смотреть. Мы сразу развернулись и убежали на машине. Потом ездили в Ачалуки, нашли ту сауну. Только через шесть месяцев по ходатайству следователя сделали судмедэкспертизу. Врачи снимки посмотрели, поставили диагноз «электротравма» — пытки подтвердили.

— И чем дело кончилось?

— Ничем. Вроде у Нальгиева есть подписка о невыезде — они его сделали козлом отпущения. Гулиев, говорят, охранник президента. А Ведижев вообще святой, меня пальцем не тронул.

— Как ты думаешь, почему это случилось именно с тобой?

— Не знаю, но думаю: я же чеченец, живу в беженском лагере. Когда они начали родственников записывать, у меня особо таких родственников нету, которые заступятся. Все эти парни, которых ко мне приводили, я сейчас знаю: они бедные люди, у них денег нет, они ничего не могут. Я сейчас начал понимать это дело, вижу, как в Ингушетии, в Чечне похищают, убивают, насилуют невинных молодых парней. У нас в селе, в Чечне, ребята боятся в мечеть ходить: кто не курит, не пьет, грязные слова не говорит, молится — все, пропал. И в Ингушетии то же самое. Что, Евкуров не знает, что у него людей пытают? Справиться не может? Я никому из них не верю.

Также по теме:
  • http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/press-portret-palacha/

    Пресс-портрет палача

    По сообщениям ингушской прессы, Назир Гулиев, старший лейтенант милиции, а в недавнем прошлом электросварщик, был назначен начальником Карабулакского ГОВД в декабре 2009 года. Своим стремительным карьерным ростом он, очевидно, был обязан родственным связям: Гулиев приходится шурином Увайсу Евкурову — брату и начальнику службы безопасности главы республики.

    При назначении на должность он публично поклялся президенту, что через год в Карабулаке не будет ни одного «ваххабиста». После этого буквально за полгода учинил в Карабулаке невиданный беспредел. По словам подчиненных, Гулиев приказал им хватать всех молодых людей, кто появится на улице после 20.00, и бить. На все возражения начальник отвечал, что выполняет волю Евкурова: «он мне сказал», «он разрешил». ГОВД превратился в пыточный конвейер.

    Как позже показали его подчиненные, все предприниматели, магазины, парикмахерские, торговые точки на местном рынке были обложены данью, которую обязаны были выбивать милиционеры. Точки, хозяева которых отказывались платить, сгорали, а сами хозяева дожидались, когда их выкупят, в «обезьяннике». По приказу начальника милиционеры угоняли автомобили и цистерны с горючим, грабили винные мага­зины и торговали оружием. Короче, это была не тихая коррупция, а рэкет в стиле начала девяностых. Недовольных Гулиев без формальностей увольнял — за короткий срок из ГОВД выгнали 17 человек.

    Очевидно, он считал себя абсолютно неуязвимым — задерживал и сажал в «обезьянник» прикомандированных милицейских дознавателей, сотрудников ФСБ и даже федерального судью (за что последний отсудил у государства миллион рублей). На начальника ГОВД было совершено покушение, но он не пострадал, зато погибли два милиционера.

    Однако уже через пол­года у Гулиева начались проблемы: беспредел достиг такого гра­дуса, что в ГОВД на­чался бунт. 10 августа 2010 года тридцать офицеров устроили митинг под окнами главы МВД Ингушетии. Они потребовали отстранить Гулиева, который заставляет их пытать и убивать молодежь. Митингующих принял замминистра, и Гулиев был временно отстранен от должности — до конца проверки. Через месяц его вернули обратно.

    Ситуацию спасла привычка к безнаказанности. 16 августа, накануне возвращения в должность, Гулиев с охраной ворвался в свой бывший кабинет и избил сотрудника, который его заменял. Тот вызвал ОМОН. Гулиева задержали, завели дело о нападении и тут уже сняли совсем. Видимо, начальник ГОВД достал не только подчиненных, но и начальство — своими заявлениями, что неподотчетен министру внут­ренних дел, а подчи­няется только Евкурову.

    Тем временем ФСБ задержала машину с оружием, владельцы которой показали, что купили его у Гулиева. Параллельно СКР завел на него дело о вымогательстве денег у бизнесменов. После этого в прокуратуру стали поступать заявления от людей, которых пытали в Карабулакском ГОВД. По ним — в том числе по заявлению родителей Зелимхана — было начато дело о пытках.

    Очевидно, что суд над Гулиевым и Нальгиевым стал возможен лишь благодаря принципиальной позиции Юнус-Бека Евкурова, который предпочел закон родственным связям.

http://expert.ru/russian_reporter/2011/37/hvatit-otchityivatsya-trupamii/

«Хватит отчитываться трупами!»

«Хватит отчитываться трупами!»
Юнус-Бек Евкуров
Фото: Алексей Майшев для «РР»

Мои вопросы связаны с делом Читигова…

Да, с Читиговым действительно были нарушения: пытки и фальсификация улик. Сначала я не верил, что за ним ничего нет. Я спрашивал следователей — они мне сказали, что он замешан, и я поверил. Потому что в этих делах, о которых говорят правозащитники, очень многие люди были связаны — кто меньше, кто больше — с деятельностью бандподполья. И были случаи, когда не правоохранительные органы человека уво­зили, а сами бандиты, маскируясь, своих уво­зили. Я, вообще-то, настроен верить правоохранительным органам. Но ко мне обратилась Светлана Ганнушкина, я разобрался по Чити­гову и теперь понимаю, что парень невиновен и была фальсификация. Значит, будем расследовать — виновные будут наказаны.

Мы с прокурором рес­публики проводили совещание по этому делу — с руководством МВД, со следователями, — и я совершенно ясно объяснил им, что не намерен их покрывать. Спрашиваю: кто именно нашел взрывное устройство? Оказывается, нету та­кого — никто не признается. Говорят: был какой-то прикомандированный из Белгородской области, но он устройство не обнаружил, а только вынес. На самом деле все они прекрасно знают, что не было там никакой взрывчатки. Спрашиваю: кто протокол задержания оформлял? Вы что, не видели, в каком парень был состоянии? Берегите честь, достоинство и свои погоны, в конце концов! Все это будет расследоваться — я дал поручение начальнику следственного отдела. Всех, кто в этом участвовал, кто такими делами занимается, надо под статью подвести.

Это прекрасно, но за время вашего президентства «Мемориал» зафиксировал больше двух десятков случаев, когда людей похищали и пытали силовые структуры. В ряде случаев факты пыток были засвидетельствованы меди­ками. Иногда вы брали расследование под свой контроль — и ни одно из этих дел не доведено до суда, никто не наказан.

Ну, слушайте, не я их довожу до суда! Я даже не имею права в это вмешиваться. А с другой стороны — не сажают, потому что люди, которых пытали, сами не пишут заявлений. Они говорят об этом вам, но для следователей материал — это когда есть написанное заявление, зарегистрированное. Я этот вопрос в прошлом году сам поднимал, когда родственников собирал, говорил: «Вы напишите». Но у них контраргумент: «Если мы напишем, ночью к нам придут…» Большинство понимает, что родственники в чем-то замешаны, и старается шума не поднимать.

Но есть много дел, где были и заявления.

Три человека в прошлом году уволены. Вы хотите, чтобы они обязательно посидели? С таким же успехом я могу вам назвать активных членов НВФ (незаконные вооруженные формирования. — «РР»), которые тоже условно осуждены и вышли. Конечно, я понимаю прекрасно, что огромное количество сотрудников, которые должны быть посажены за то, что они пытали, не посажены и даже не уволены. Они сейчас пройдут переаттестацию и продолжат работать. Вы что думаете, я меньше вашего заинтересован в том, чтобы их уволить? Увольнение — тоже большой стимул. Сегодня, когда милиция будет получать тридцать тысяч, это серьезный фактор.

Ну хорошо, вы гражданский чиновник, не имеете права вмешиваться в дела правоохранительных органов. Но когда вы при­шли, на вас возлагалисьнадежды — верили, что вы наведете порядок, то есть будете вмешиваться. Была масса случаев, когда приезжали люди в масках — и человек пропадал. Насколько вы контролируете правоохранительные органы?

Бесспорно, я могу влиять и влияю. Но я понимаю, что если сегодня он приедет без маски и арестует пусть даже угонщика автомобиля, то вечером к нему могут приехать родственники этого угонщика. Да, есть десятки увезенных, задержанных. Я по горячим следам разбираюсь и заставляю фиксировать. Он преступник? Молодцы, что задержали. Но зарегистрируйте его в РОВД по месту жительства, чтобы родители знали, куда его повезли, — и дальше везите. Вы в масках? Да, но представьтесь. Но при всем моем желании я не могу за всем уследить, как и любой другой руководитель субъекта Феде­рации. Нельзя говорить, что правоохранительные органы неподконтрольны. Оперативный штаб и начальник УФСБ — они управляемы, без разрешения ничего не делают.

Но я знаю, что они мне в глаза глядят и говорят: «Товарищ глава республики, все будет по закону», но при этом сами не могут управлять всем в своей среде. Потому что это довольно большое количество сотрудников с оружием в руках, которые выходят сами по себе, становятся хозяевами в своих районах. Есть преступники в погонах, которые разбойничают. Вы что думаете, Рашид Нургалиев знал, что творится в Гусь-Хрустальном? Конечно, не знал!

А должен был знать.

Так и я должен знать, я обязан! Но нет у меня бинокля ночного, чтобы все видеть. При этом я считаю, что в последние годы идет улучшение. Мгновенно ничего не сделаешь. Мы напрасно думаем, что после реформы МВД все будет процветать: те же мерзавцы останутся. Человеческий фактор всегда срабатывает. Человек, которому властью даны полномочия, всегда выходит за рамки закона. Мы идем к цивилизованному подходу, но это не может быть в отдельно взятом регионе. Проб­лема в этих пресловутых планах. К мероприятию, к юбилею обязательно надо поймать, превратить в преступника, посадить, убить…

Когда мне на совещании доложили: «Вот мы за два месяца уничтожили сто бандитов», я задал вопрос: «А сколько вы убедили сложить оружие и вернуться к мирной жизни?» Молчание. Я им повторяю: хватит отчитываться трупами! Прежде чем считать, сколько вы убили, посчитайте, сколько вы породили новых бандитов. У каждого кавказца большие семьи — по пять, шесть, десять человек. Из-за такого обращения, которое вы позволили с Читиговым, десять человек придет в НВФ. Чем вы вообще заняты? У вас что, дел других нет, кроме как мальчишку пытать?! Боретесь с терроризмом?» Тут вот одна бабушка купила внуку банку пепси в магазине, а у нее эту банку в магазине же и украли. Она пошла, написала заявление в милицию. А ей сказали: «Ты что, бабка, мы хаттабов ловим, а ты пепси…» А вы должны найти этого воришку и разъяснить ему. Потому что сегодня он банку украл, а завтра пойдет в боевики. Что вы сде­лали, чтобы создать нормальную атмосферу в этой среде?

Чем больше мы будем беспредельничать, тем больше будем видеть неадекватных ситуаций. Я им стараюсь объяснить: все, война закончилась, началась мирная жизнь, давайте работать по-другому! Мы все время ездим, разговариваем с родственниками, упрашиваем вывести их детей из леса. Мы уже планируем с вертолета над лесом раскидывать листовки, по мегафону транслировать обра­щения родственников. Соседей уговариваю: общайтесь с ними, ходите к ним, приглашайте. Если убили боевика, хороните на общих кладбищах, все ходите на похороны — раньше никто на похороны не ходил. У человека всех сыновей убили, у него в семье больше убивать некого — вот он и мутит молодежь. Мне его жалко, он весь высох, в нем одна злоба, одно черное, ничего светлого нет. Я односельчанам говорю: пожалуйста, ходите, общайтесь, приглашайте!..

Но ведь людей больше всего убеждают дела: если бы они видели, что тот, кто пытал, наказан… Сколько случаев было при Зязикове, да и при вас. Разве их не надо расследовать?

Спуститесь с небес на землю. В ближайшем будущем эти дела вряд ли будут расследованы. Наша задача — не допустить новых.

Юнус-Бек Евкуров, глава Республики Ингушетия

  • http://www.grani.ru/blogs/free/entries/190722.html#cut1

Дело человека, который не умеет лгать

10

August 16, 2011 02:39


20 мая 2011 года глава Республики Ингушетия встретился в республиканском представительстве в Москве с журналистом Александром Буртиным и со мной. Предметом встречи было дело о пытках Зелимхана Читигова, который был задержан в апреле 2010 года и, выдержав страшные муки, все же не взял на себя ни одного из навязываемых ему преступлений. Тогда в помещении промжилбазы в Карабулаке, где жила семья Зелимхана, покинувшая Чеченскую Республику во время военных действий, был проведен обыск и якобы обнаружено взрывное устройство. Устройство, как следует из протокола, было найдено в пеленках двухмесячной дочери Зелимхана и немедленно уничтожено без всякого исследования, потому что могло вот-вот взорваться. По факту хранения этого устройства было возбуждено уголовное дело, по которому Зелимхан был привлечен как подозреваемый. Но состояние подозреваемого было таким, что его из зала суда, где решался вопрос об избрании меры пресечения, немедленно пришлось госпитализировать. По факту пыток было также возбуждено уголовное дело и привлечены сотрудники МВД Ингушетии.

В январе 2011 года 21-летнего Зелимхана привезли в Москву в инвалидной коляске с диагнозом, из которого следовало, что он никогда из нее не поднимется. Травма позвоночника, ушиб спинного мозга, посттравматическая киста головного мозга, перфорация барабанной перепонки и гнойный отит, тревожно-фобический синдром – и это не весь список последствий четырех дней общения молодого чеченца с нашей правоохранительной системой. «У больного отсутствует разговорная речь, и больной не может самостоятельно передвигаться» – гласила последняя фраза медицинского заключения ингушских врачей от июня 2010 года.

Случилось чудо – менее чем за месяц врачи московской больницы имени Боткина поставили Зелимхана на ноги. Его речь и интеллектуальные способности полностью восстановились, но острое постстрессовое состояние сохранилось, поэтому для дальнейшего лечения Зелимхана положили в клинику неврозов. Два следователя – по делу о пытках и по обвинению Читигова в хранении взрывного устройства – хотели, чтобы он вернулся в Ингушетию для допроса.

Но врачи никак не могли допустить его возвращения даже на несколько дней. Мы настаивали на том, чтобы допрос Читигова проходил в Москве и ему не пришлось снова погружаться в обстановку, в которой все лечение могло пойти насмарку.

Президент Ингушетии сообщил нам о ходе дела о пытках, обещал взять под контроль расследование обвинения Зелима в хранении взрывного устройства. Однако никак не соглашался верить в полную невиновность нашего подопечного. «Я не могу не доверять правоохранительным органам» – говорил он.

Мы договорились о том, что вскоре я приеду в Ингушетию и Юнус-Бек Евкуров представит мне доказательства того, что Зелимхан был связан с вооруженным подпольем. Его заверили в этом следователи, и он обещал позвать их, чтобы они и меня убедили, что это правда.

На 1-2 июня был назначен круглый стол в Дагестане по общественному примирению. Я решила сначала приехать в Ингушетию, а потом и в Чечню, встретиться с нашими сотрудниками. Перед отъездом я отправила Юнус-Беку Евкурову SMS-сообщение о том, что могу приехать рано утром 30 мая, чтобы встретиться с ним и поговорить о деле Читигова. Глава республики перезвонил мне, и мы договорились встретиться в 11 утра.

В 6.30 утра я приехала в аэропорт и обнаружила, что мой рейс отменили – просто отменили, без всяких извинений и объяснения причин. После некоторого замешательства я решила лететь рейсом той же компании в Нальчик. Мне продали билет по какой-то повышенной цене за дополнительное обслуживание, которого я так и не заметила. В Нальчике наши сотрудники встретили меня и сообщили, что встреча с президентом состоится в час дня.

До тех пор у меня было несколько встреч с Евкуровым, и все они проходили в простой, непринужденной обстановке. Мы сидели в креслах в его кабинете и разговаривали без всяких формальностей и посторонних лиц.

Но в этот раз все проходило совсем иначе. Когда нашего адвоката Тому Цечоеву и меня привезли в Магас, нас встретил уполномоченный по правам человека в РИ Джамбулат Оздоев и повел в резиденцию президента. Я предполагала, что мы идем в кабинет Евкурова. Однако нас привели в большой зал заседаний.

В зале за большим столом с именными табличками сидело человек 25, видимо, сотрудников правоохранительных органов в разных чинах. Кресло президента – теперь он именуется главой Республики Ингушетия – было пусто. Мне место было приготовлено по правую руку от него, и рядом со мной сидел прокурор Ингушетии Юрий Николаевич Турыгин. Ну, а дальше – в большей или в меньшей степени мне знакомые люди, в том числе Джамбулат Оздоев, и.о. министра внутренних дел. Было приготовлено место и для Томы Цечоевой. Остальные – прокуроры, сотрудники МВД, оперативники и прочие; как раз рядом с Томой Цечоевой сидела дознавательница Анна Косенко в милицейской форме. Та самая, которая уговаривала Зелимхана признаться в хранении взрывного устройства, угрожая, что иначе это обвинение падет на его жену или мать. Мне рассказали, что с Косенко и с кем-то еще Евкуров с утра уже встречался, и было заметно, что Анна пребывала в совершенно растерянном состоянии.

Почти сразу после моего прихода вышел секретарь и торжественно провозгласил: «Глава Республики Ингушетия Юнус-Бек Евкуров!» И тоже торжественно – в первый раз я его видела в такой роли – вошел Евкуров.

Тут я поняла, что разговор пойдет не просто и не только о деле Зелима. Евкуров подошел ко мне и, когда я ему протянула руку, сказал: «Нет-нет, давайте по-нашему». И мы с ним поздоровались по-вайнахски – полуобъятием почти без касания. Он пожал руку прокурору и сел в кресло во главе стола.

Очень серьезно и очень внушительно Евкуров объявил тему нашей встречи: «Права человека и их соблюдение правоохранительными органами». В воздухе стояло напряжение, все ждали, что же он скажет.

К сожалению, мне не удалось записать его речь полностью, на входе у меня отобрали сумку. Но смысл ее таков.

Требование соблюдать права человека относится ко всем. Если кто-то думает, что это его не коснется, то он ошибается. Евкуров настроен доверять правоохранительным органам и понимает, что не всю их работу можно делать в белых перчатках. Поэтому, когда я обратилась к нему с просьбой защитить Зелимхана Читигова от произвола, он предположил, что по излишней доверчивости я введена в некоторое заблуждение и не обладаю полной информацией. Но, изучив дело, он пришел к убеждению, что это не так. Евкуров попросил присутствовавших рассказать о деле Зелимхана Читигова.

После паузы прокурор взял это на себя. Юрий Николаевич Турыгин начал говорить так, как будто ничего незаурядного не произошло. Но хотя он старался держаться легко и покровительственно по отношению к остальным, его волнение также было заметно. «Ну, давайте я изложу фабулу», – сказал он и коротко рассказал первоначальную официальную версию, закончив тем, что дело по обвинению Зелимхана Читигова по ст. 222 УК РФ (хранение оружия или взрывчатых веществ) пока в суд не передается и что «к сожалению, мы прекрасно знаем, что по Читигову были нарушения». А дело по пыткам расследуется, против двух человек оно уже передано в суд.

Дальше он сказал, что шире это обсуждать нельзя, дознание имеет право не давать информацию, и передал слово дознавателю Анне Косенко.

Турыгин говорил сидя, но Косенко встала, как школьница, вызванная отвечать урок, который после двойки выучила наизусть. Она изложила дело во всех подробностях и деталях. Несколько раз Турыгин ей напоминал, что существует тайна следствия. Каждый раз, когда он это говорил, она замирала с полуоткрытым ртом, но потом как будто снова кто-то посторонний включал звук и она продолжала говорить дальше. Остановить ее было невозможно. Когда Косенко закончила, прокурор Карабулака спросил ее насмешливо и раздраженно: «Все выдала?»

В том, что «выдала» Косенко, было для меня и кое-что новое. Оказывается, неоднократно проведенные экспертизы почвы с того места, где якобы было взорвано найденное у Читиговых самодельное взрывное устройство (СВУ), ни разу не показали наличия пороховых частиц. Согласно протоколу СВУ представляло собой подобие гранаты без чеки, поэтому и было немедленно уничтожено. (Можно ли поверить, что кто-то мог такую штуку хранить в комнате, где спят его жена, трое детей от двух месяцев до трех лет и пятилетний младший брат Зелима?) Дело было приостановлено из-за состояния подозреваемого, настолько острого, что невозможно было провести психолого-психиатрическую экспертизу. По словам дознавателя, Зелимхан на допросах отказывался отвечать, воспользовавшись в соответствии со ст.51 УПК правом не давать показаний против себя и своих близких.

Разумеется, невозможно проводить экспертизу и допрашивать подозреваемого, если у него отсутствует разговорная речь! Наш ингушский коллега Тимур Акиев приходил к Зелимхану в больницу, где тот находился под охраной после решения суда о применении к нему в качестве меры пресечения заключения под стражу. Тимур рассказывал, как от звука мужского голоса Зелимхан полез на стену и завыл зверем. О том же говорил Джамбулат Оздоев, который, когда Зелим уже встал на ноги и начал учиться английскому языку у наших волонтеров, спросил меня, как мы объясняемся с Читиговым. Я поняла вопрос, только вспомнив рассказ Тимура. Что же надо было делать с человеком, чтобы довести его до такого состояния? Как судья мог не замечать этого состояния, когда принимал решение об избрании меры пресечения? Как мог поверить, что Зелимхан хранил взрывное устройство в пеленках новорожденной Амины? Да никто этому и не поверил. Задача была простой: волки должны быть сыты -во что бы это ни стало овцам!

Когда дознаватель Косенко остановилась, Евкуров спросил:

- Кто нашел СВУ?
- Не, знаю. Все были в масках.
Тогда Евкуров поднял двух сотрудников оперативного отдела:
- Вы проводили обыск?
- Мы. Но обнаружили СВУ не мы. С нами был прикомандированный из Белгорода.

Евкуров снова обратился к Косенко:
- Он допрошен? Что он показывает?
- Он показывает, что лично он не обнаружил СВУ – он его вынес.

Бессмысленно было задавать вопрос, кто же все-таки нашел СВУ.

- Ладно, – сказал Евкуров, – хватит. Скажем прямо: вы знаете прекрасно, что не было там никакой взрывчатки! Даже если это и было бы правдой, из-за вас вместо одного такого парня в лес уйдут десять

. После этого Евкуров стал поднимать тех, кто так или иначе был замешан в том, что Юрий Турыгин так мягко назвал «нарушениями по Читигову». Он обратился к сотрудникам, оформлявшим протокол задержания.

- Откуда к вам доставили Читигова? Вы что –не видели в каком парень был состоянии?

Отвечать было нечего, все поднимались, отчитывались, как школьники, и садились в полной растерянности. Кажется, сотрудники правоохранительных органов впервые услышали, что фальсификация уголовных дел и выбивание признания не относятся к их основным служебным обязанностям. К сожалению, среди присутствовавших не было тех, кто непосредственно пытал Зелимхана.

Руководителя отдела собственной безопасности Евкуров спросил, как же они работают с кадрами, и напомнил, что недавно один из их сотрудников был привлечен к уголовной ответственности за участие в криминальном бизнесе.

- Никто не мог предположить такого,- сказал ответственный за кадры. – Это был наш лучший офицер, он имел государственные награды. На него было покушение.

После этого я взяла слово, чтобы обратить внимание на противоречия в официальной версии дела Читигова. По этой версии задержан он был на основании показаний Плиева, который уже признался в организации террористического акта в Карабулаке и назвал Читигова как соучастника. Однако на момент нашей встречи Плиева и Гарданова уже оправдали по делу о взрыве в Карабулаке, а следовательно, и причастность Зелимхана к этому теракту исключается. Кроме того, есть детализации звонков Зелима, которому удалось позвонить матери до обыска в их жилье и до его официального задержания. Детализация подтверждает, что он во время звонка находился в районе размещения отдела по борьбе с экстремизмом.

Плиев был осужден и отбыл небольшой срок по той же ст. 222 УК за хранение оружия, которое ему тоже скорее всего было подброшено. Зачем? Да все для того же – чтобы волки были сыты. Плиев оказался более покладистым, хранение оружия признал и рад был, что выбрался живым и отделался небольшим сроком.

При этом у Плиева хватило мужества после освобождения согласиться официально дать показания адвокату Цечоевой. Протокол опроса был приобщен к делу, а диск с его видеозаписью я передала прокурору. В своих показаниях Плиев признается, что оговорил и себя и Зелима под пыткой.

Такая практика «раскрытия» преступлений давно уже превратилась в норму. Того же ожидали и от Зелимхана, но система дала сбой, натолкнувшись на его абсолютную неспособность лгать. Самые жесткие пытки и даже реальная угроза расстаться с жизнью не могли его заставить признать не только хранение взрывного устройства, но даже кражи двух кур. Почему? Да просто потому, что он кур не крал. Такой уж у парня характер.

«Едва ли, вынося жестокие мучения, он думал, что способен изменить систему, но мы должны сделать все, чтобы она изменилась, – сказала я. – Он встал на ноги, начал учиться. И я этого парня вам не отдам».

В заключение встречи глава республики произнес очень важные слова. «Пора уходить от отчетов о том, сколько боевиков уничтожено. Важно, сколько предотвращено преступлений. Кто из вас привел боевика и вернул его к мирной жизни? Число преступлений против сотрудников правоохранительных органов в республике резко упало. Война закончилась – началась мирная жизнь. Работы для оперативников хватает: налоговые преступления, наркомания, нелегальная торговля алкоголем, незаконный игорный бизнес. Работайте и не ссылайтесь на борьбу с терроризмом. Что, у вас дел других нет, как мальчишку чеченского пытать? Берегите честь и достоинство – и погоны, в конце концов».

Однако дело, возбужденное по ст. 222 против Зелимхана Читигова, до сих пор не закрыто. И, насколько нам известно, сопротивляется этому прокуратура. А ведь Юрий Турыгин, прощаясь со мной 30 мая, заверил меня, что «надзор будет осуществляться в полном объеме». Что же он имел в виду, говоря это?

Мне понятны проблемы прокурора: снятие с Читигова обвинения влечет за собой автоматическое привлечение к ответственности целого ряда сотрудников правоохранительных органов. Но, может быть, это и есть подходящий случай от них избавиться? Набрать других, по крайней мере не столь бесчеловечных. Неужели в Ингушетии нет таких, кто бы и «в лесу» не воевал, и пытками не запятнал честь мундира?

Очевидно, что систему необходимо менять немедленно, пока/если уже не поздно. Это понимают глава Республики Ингушетия Юнус-Бек Евкуров и глава Республики Дагестан Магомедсалам Магомедов.

Пока же система продолжает работать. И недавно мы снова увидели результаты этой работы.

20 июля около 22 часов был похищен Зураб Албогачиев. Как сообщает «Кавказский узел», в это время Зураб вместе с товарищем сидел в своей машине „ВАЗ-2110″ около таксопарка на улице Картоева в Назрани. К молодым людям на двух машинах Lada Priora и „ВАЗ-2109″ без опознавательных знаков подъехали мужчины в камуфляже. Они потребовали от Зураба предъявить документы, разрешающие ему носить травматический пистолет. Когда Албогачиев полез в сумку за бумагами, то один из мужчин ударил его по голове, остальные приехавшие начали избивать лежачего ногами. В это время другу к виску приставили оружие и сказали „не рыпаться“. После этого Албогачиева затолкали в один из автомобилей и увезли в неизвестном направлении. При этом, как отметил родственник пропавшего, неизвестные также угнали „десятку“ Албогачиева.

В то же время в доме Албогачиева был проведен обыск, но ничего предосудительного не нашли. Сценарий событий очень напоминал дело Зелимхана Читигова, однако оружия не подложили.

Родственники Зураба сразу же обратились во все возможные правоохранительные органы и правозащитные организации. Однако несколько дней ничего не происходило. Дело о похищении было возбуждено, но никак не продвигалось.

26 июля Евкуров собрал совещание правоохранительных органов и поставил перед ними задачу к девяти вечера найти похищенного. Ночью 27 июля Зураб Албогачиев позвонил родственникам.

Зураба вывезли в район Серноводска в Чечне и бросили. Он держался на ногах, но был весь в синяках, со следами пыток током, с залитыми кровью глазами и плохо застиранными пятнами крови на одежде. Зураб не знает, где он находился, рассказывает, что его били головой об пол. Как и у Зелимхана Читигова, у него все время на голове был пакет.

Чем закончится это дело? Решатся ли прокуратура и следственные органы провести серьезное расследование и наказания виновных? Или по каждому такому делу будут приниматься полумеры и только личное участие главы республики сможет остановить запущенный механизм?

По образцу описанной встречи в Назрани мы на заседании Совета по содействию развитию гражданского общества и правам человека 5 июля предложили президенту РФ Дмитрию Медведеву поручить главам субъектов РФ регулярно проводить подобные совещания при участии правозащитников с представителями правоохранительных органов по конкретным случаям нарушений их сотрудниками прав человека. Мы предлагаем, чтобы проведение таких совещания президент взял под свой контроль и установил по ним отчетность. Но чтобы это произошло, федеральной власти также необходимо сменить парадигмы. Хватит «мочить по всей поляне», пора перейти к мирным установкам соблюдения правопорядка. От отчетности по числу убитых боевиков пора перейти к отчетности по возвращенным к обычной жизни.

Постскриптум. Мы надеялись на то, что уголовное дело против Зелимхана Читигова будет закрыто сразу после его допроса ингушским дознавателем. К сожалению, этого не произошло. Более того, ходят упорные слухи, что дело о пытках может быть сведено к формальностям, и об этом уже есть договоренность. Такой оборот дела представляется нам опасным для Зелима и его семьи. Поэтому мы сочли, что Читиговым необходимо покинуть Россию. Зелимхан проявил незаурядное мужество в борьбе с системой произвола, к несчастью, исходящего от тех, кто обязан охранять закон. Теперь наша очередь сделать все, чтобы его мучители не ушли от ответа и больше ни с кем не смогли сделать то, что они сделали с Зелимханом Читиговым.

Игорь Каляпин: «Мы работаем вместо следователей»

Больше десяти лет нижегородский «Комитет против пыток» старается снизить уровень милицейского насилия. В 2010 году по результатам проведенного «РР» опроса экспертов руководитель организации Игорь Каляпин был признан самым авторитетным общественным деятелем в России. С 2009 года мобильные группы комитета работают в Чечне.
Игорь Каляпин: «Мы работаем  вместо следователей»
Игорь Каляпин
Фото: Сергей Мелихов для «РР»

Много в России пы­тают?

По нашему заказу Инс­титут социологии РАН проводил исследование, опрашивал людей на улицах. 21% — каждый пятый — хотя бы раз в жизни был избит милицией. Каждый пятый! Кроме того, мы проводили опросы в тюрьмах. Пыткам во время следствия — в разных областях по-разному — подвергались от 40 до 60% подследственных.

Надо сразу сказать, что такие эксцессы — жестокое обращение, пытки в правоохранительных органах — происходят в самых разных странах, и на Западе тоже. Но как часто — вот это зависит от того, как реагируют власть и общество. У нас пытки не расследуются, виновные к ответственности не привлекаются. Именно поэтому пытки так распространены. И поэтому запрет на пытки, который у нас существует во всех законах, начиная с Конституции и заканчивая должностными инструкциями милиционеров, остается голой декларацией. Потому что за нарушение этого запрета никого не наказывают. Не потому, что суды у нас плохие, что кто-то прощает этих милиционеров, а потому что жалобы на пытки просто никто не расследует. Есть органы, которые обязаны это делать: раньше прокуратура, сейчас Следственный комитет. Но именно этот орган тотально, систематически ничего не делает, чтобы привлекать милиционеров к ответственности.

Почему?

Потому что завтра этому следователю нужно будет расследовать тяжкое убийство. Нужно будет, как это у них называется, «палку срубить» вовремя, доложить, что дело раскрыто. Значит, нужно бить, колотить. А кто этим будет заниматься — следователь, что ли? Не будет он мараться. Нужны люди, которые знают, как бить, кого бить, умеют выбивать показания. Следователи зависят от этих людей. Следователь сам в засаде не сидит, задержания не производит, он поручения дает угрозыску, центру «Э», ОБЭП, другим оперативным службам. Сегодня он его привлечет за то, что он какого-то подозреваемого избил, а завтра с ним никто просто сотрудничать не будет.

То есть им все можно?

Не все, это вопрос грани. Скажем, у нас в Нижегородской области избить на допросе можно. Просто избиения, пытки электротоком, если руки-ноги не сломаны, — это ничего, можно. Но при этом нельзя калечить. Если подозреваемого покалечат или, не дай бог, забьют до смерти, можно быть уверенным, что дело будет расследовано и виновные сядут. А, допустим, в Чечне можно убить человека совершенно спокойно, и милиционеру ничего не будет.

Или, например, у нас человека нельзя задержать на месяц без постановления, это преступление прокуратура будет расследовать, и наверняка эффективно. А в Чеченской Республике это является нормой, там могут человека задержать, а после этого он будет месяц, два, три содержаться неизвестно где. Его не будет ни в СИЗО, ни в ИВС, а посадят в какой-нибудь подвал, и что там с ним будут делать — страшно рассказывать. И на суде никто не поинтересуется: а где же он находился месяц или два после задержания?

У нас, в Центральной России, за это жестко наказывают, и у нас милиционеры так никогда не делают. С точки зрения закона все это — тяжкие преступления, за которые полагаются большие сроки.

Эту планку — что можно, а что нельзя — опреде­ляет не правосознание милиционеров, а прокуратура и Следственный комитет. Есть вещи, за которые они наказывают, а есть вещи, за которые не наказывают. И милиционеры делают совершенно логичный вывод: то, за что не наказывают, делать можно.

Это решение на уровне следователя или политика прокуратуры и СК?

Я затрудняюсь сказать, какой фактор сильнее, но они есть оба. Это, безусловно, некая общая политика. Все тяжкие преступления — убийства, теракты, похищения людей — расследует прокуратура. Поэтому следователь порой даже больше, чем милиция, заинтересован в высоких показателях раскрываемости. Я подчеркиваю: не в раскрываемости как таковой, а в показателях. Они всегда гордились тем, что у нас раскрываемость под 90%, она у нас до сих пор самая высокая в Европе. И вся эта статистическая «химия» — она придумывалась именно в прокуратуре и поощрялась именно прокуратурой. А следователи на местах заинтересованы в личном плане. Эта статистика — она важна для всех: для следователя, для его начальника, для начальника на уровне региона, ну и так далее.

По всей стране одинаково?

Кавказ сильно отлича­ется, а в Центральной России везде примерно одно. Там, где милиционеров чаще привлекают к ответственности, жестокость их действий ниже. Например, мы пять лет работаем в Нижегородской области, она — рекордсмен по количеству привлекаемых милиционеров. Статистика там такая, что Нижний Новгород стал пыточной столицей России. По количеству громких дел — да. Но на самом деле ситуация там, возможно, самая благополучная в стране. Потому что милиционеры начали немножко побаиваться. А в Чечне статистика прекрасная: ни одного милиционера за пытки не привлекли. Тишь, гладь, божья благодать. Но совершенно понятно, что это самый неблагополучный регион.

Ну, справедливости ради должен сказать, что за последние пять лет ситуация в стране чуть-чуть-чуть изменилась. Поэтому мы сейчас иногда слышим о каких-то резонансных, скандальных делах, которые дошли до суда, и есть какие-то приговоры, но это капля в море.

После таких дел милиционеры начинают себя вести по-другому?

Окружение этого милиционера — да. У них поднимаются ушки на макушке, и они начинают себя вести осторожнее. Но, вообще-то, все они понимают: ну вот, ему не повезло, на него журналисты или правозащитники внимание обратили, или потерпевший такой попался, что смог очень квалифицированного адвоката нанять. Происходит это в одном случае из тысячи, наверное.

Если бы привлечение к ответственности было системой, то пытки существовали бы как исключение и о каждом таком случае долго и громко говорили бы. У нас все с точностью до наоборот: как пра­вило, никто обвинений сотруднику милиции не предъявляет, и уж тем более до суда дело не доходит. В одном из тысячи случаев вдруг какие-то механизмы срабатывают, начинается какое-то громкое расследование, люди начинают удивляться, возмущаться. А милиционеры смотрят и говорят: ну, не повезло парню.

Как ваш комитет добивается расследования этих дел?

Понимаете, в УПК все регламентировано. По­этому, пытаясь отмазать милиционера, следователь вынужден нарушать закон. Как правило, в  форме бездействия, то есть он не опраши­вает очевидцев, даже не пытается их найти, не ищет доказательства, не проводит неотложные следственные действия сразу после поступления заявлений. Все это волокитится, проходят месяцы, а там уже и доказательства собрать невозможно.

А мы эту практику пытаемся ломать, стараемся сделать все, чем должен бы заниматься следователь. Если следователь не идет искать очевидцев, это делаем мы. Проводим поквартирные обходы, потому что, как правило, кто-то что-то видел, просто этих людей нужно поискать. Мы с них берем объяснения, приобщаем их к материалам процессуальной проверки или уголовного дела. Мы направляем человека на медэкспертизу, если у него есть телесные повреждения или следы пыток. Например, если к человеку подключали электроток, у него остаются так называемые электрометки. Их можно зафиксировать, и можно совершенно точно определить природу их возникновения. Но делать это нужно в первые сутки. Следователь в этом, естественно, не заинтересован. Он такое исследование назначать не станет, а если назначит, то через месяц, когда их не будет. А мы это делаем за свой счет, в каком-нибудь достаточно статусном медицинском центре, с документами которого следствие потом вынуждено считаться. Заявляем ходатайство о проведении немедленной судмедэкс­пертизы. Либо просто настаиваем на том, чтобы эти документы были приобщены к материалам уголовного дела.

И что, приобщают?

Да, главное — чтобы ходатайство было по­дано грамотно. Надо не звонить по телефону, не приходить в кабинет и говорить: «А вот сделай-ка», — нужно готовить документ, официально заявлять ходатайство, просить на втором экземпляре расписаться. Если вы так сделаете, следователь тысячу раз подумает, прежде чем отказать.

А если откажет — бегите в суд, пишите жалобу в рамках 125-й статьи УПК: что мы, мол, заявили ходатайство, чтобы следователь сделал то-то, а он не сделал. Мы исков по таким жалобам выигрываем около сотни за год. И следователи стали по-другому относиться. Они знают, что с незаконным решением мы, во-первых, пойдем в суд, а во-вторых, поставим перед руководителем следственного управления вопрос о том, что их следователь его вынес. И он будет наказан — хоть как-то. И это очень болезненно для следователя, он в следующий раз подумает.

Чем в этом смысле отличается Кавказ?

Про весь Кавказ не знаю, могу сказать про Чечню. В Чеченской Республике, даже если следователь вдруг хочет какое-то расследование провести — когда преступление уже вообще за всякими рамками, — он не может ничего расследовать, просто потому что к нему на допросы никто не придет. Если в Москве следователь вызовет милиционера на допрос, он прибежит как миленький и еще по телефону спросит: веревку с собой приносить или там выдадут? Если в Центральной России дело о пытках не расследуется, то это потому, что следователь не хочет. Если захочет, сопротивления со стороны МВД не будет. А если на стороне потерпевшего есть грамотный адвокат, то он может заставить следователя работать. Потому что это все происходит в рамках правового поля. А в Чечне дела не расследуются, потому что никаких реальных полномочий ни у Следственного комитета, ни у прокуратуры там нет вообще.

Следователь вызывает сотрудников на допрос — они не идут. Запрашивает их личные дела, а ему отвечают: не предоставим.

Вот сейчас расследуется очень интересное дело Ислама Умарпашаева. Этот человек был задержан, никаких обвинений ему не предъявили, он был совершенно ни в  чем не виновен, но тем не менее его четыре месяца держали в подвале ОМОНа. Наручниками к батарее приковали и, как собаку, держали. Он чудом остался жив, потому что вообще там такие задержания заканчиваются убийст­вом. И он, ко всеобщему удивлению, занял активную позицию: готов давать показания, участвовать в опознаниях, в очных ставках, готов показывать, где все это было. Первый год этим делом занимался чеченский следователь — тому вообще ничего не давали сделать. А с начала этого года дело расследуется Главным следственным управлением. То есть им занимается следователь по особо важным делам, полковник юстиции с огромным опытом работы Игорь Соболь. Он ничего не боится и пытается, на мой взгляд, добросовестно провести расследование.

И совершенно фантастическая ситуация. Мы пытаемся зайти в отдел милиции, чтобы провести следственные дейст­вия — проверку показаний на месте. Целая следственная группа во главе с полковником Соболем выезжает на место, в Ок­тябрьский РОВД. Естественно, оформлены все документы. А нас туда просто не пускают, затворами клацают и говорят: «По­шли вон!» Командир ОМОНа прямо угрожал, что перестреляет следственную группу, если мы к ним на территорию зайдем.

С делом Читигова в Ингушетии такая же была ситуация. Следователь хотел зайти в центр «Э» — ему сказали: «Дуй отсюда, а то мы тебя завалим!»

Да? Ну, это вполне чеченская история. Очевидно, что для Кавказа есть негласная установка Москвы — дать возможность спецслужбам работать без оглядки на закон. А заодно и спецслужбам в кавычках.

Сотрудники милиции отказываются являться на опознания и очные ставки. Следователь оформляет постановления о принудительном приводе — никто их не доставляет. Нет такой силы, которая может их доставить. Министра внутренних дел Чеченской Республики генерал-лейтенанта Алханова следователь вызвал на допрос и допросил, никаких проблем. А рядового милиционера не может. Потому что в реальности подчиняются они не Алханову, а Кадырову. Есть подразделения, которыми кадыровские друзья командуют: ОМОН во главе с Цокаевым или «нефтеполк» (спе­циальное подразделение в рамках МВД Чечни, предназначенное для охраны нефтепроводов и борьбы с хищениями нефтепродуктов. — «РР») во главе с Делимхановым, там никого на допрос не вызовешь.

Мы там мониторим восемь таких дел, и только по одному у нас имеется живой потерпевший, все остальные люди исчезли бесследно, то есть давно уже убиты. По одному делу командир «нефтеполка» Делимханов уже год на очную ставку не является. И следователь пишет в протоколе: «Не явился в связи с занятостью по работе». Время от времени он на этом основании дело прекращает: «Расследование можно считать законченным, потому что полковник милиции Делимханов занят по работе и не может прийти на очную ставку».

И кто виноват?

Нургалиев, я думаю. Эти люди должности в МВД занимают. Он должен сказать: «Ребята, если вы так откровенно плюете на российские законы — вы форму-то снимайте». У нас все-таки любое должностное лицо, если оно оказалось подозреваемым в убийстве, как минимум отправляется в отставку. А если оно еще и к следователю не является — ну, приходят вооруженные люди, одевают наручники, применяют меры процессуального принуждения. Это ведь не журналистское расследование, а уголовное дело об убийстве, которое ведет Главное следственное управление по СКФО. А тут такое впечатление, что речь идет не о милицейском полковнике в Чечне, а о президенте Соединенных Штатов Америки. Полная дип­ломатическая непри­косновенность. То есть эта планка, которая показывает, что можно, а что нельзя, — она опущена ниже плинтуса, она лежит на земле. Там можно все.

http://hro.org/node/11974

Затянуть, запугать и удрать

By Светлана Ганнушкина
Created 05/10/2011 – 22:09
Светлана Ганнушкина , 05/10/11

Вчера, 4 октября 2011 г., в Ингушетии, в Карабулакском городском суде вновь не состоялось заседание по уголовному делу бывших руководителем местного ОВД Гулиева и Нальгиева, обвиняемых в многочисленных преступлениях, в том числе в применении пыток по отношению к Зелимхану Читигову.

Причина срыва заседания та же, что и в прошлый раз : болезнь адвоката Нальгиева Яндиевой. Правда, сам обвиняемый озвучил другую версию. Он сказал, что дал своему адвокату много денег, чтобы она отдохнула на море, и вскоре она приедет загоревшая. Тогда и он поедет отдыхать.

Сообщил он об этом прямо в зале суда – правда, в отсутствие судьи и прокурора, но зато в присутствии большого числа свидетелей. Перед началом судебного заседания Нальгиев вступил с адвокатом Зелимхана Томой Цечоевой в полушутливый разговор на ингушском языке.

На самом деле, оказалось, что это было запугивание в стиле хамского заигрывания: мол, ты – красивая женщина, я люблю красивых женщин, дай мне свой телефон, скажи, где живешь, и пр. в том же духе. Тут-то на вопрос Томы, где его адвокат, Нальгиев и сообщил об отдыхе на море. Затем к разговору подключилась мать Нальгиева. Обращаясь к Томе, она сказала, что уже потеряла одного сына и, если потеряет второго, то есть, если его посадят, ей известно, с кого за это следует спросить.

Похоже, запугивание всех, кто, так или иначе, имеет отношение к этому делу, стало для семей Нальгиевых-Гулиевых постоянным занятием. Накануне предыдущего заседания к матери Зелимхана, Зухре, пришла неизвестная женщина, приехавшая на дорогом автомобиле, и сказала, что если Зухра придет на суд и будет давать показания, то об этом пожалеет. А когда Зухра ответила ей, что обязательно пойдет на суд, эта женщина сказала: „Не думаешь о себе, подумай о детях“. Теперь Зухра не решается отпускать старшую дочь на лекции в вуз, а младшую – в школу.

Следует отметить, что тактика затягивания и запугивания, избранная подсудимыми, дает свои плоды: из 13 человек, признанных потерпевшими по этому делу, их адвокатов и свидетелей, в суд явилась только сторона Читигова.

Однако на этот раз заставить суд плясать под свою дудку подсудимым не удалось.

В начале судебного заседания прокурор заявил ходатайство о том, чтобы Нальгиеву был дан 5-тидневный срок на привлечение его адвоката к исполнению своих обязанностей, и при этом ему был немедленно назначен государственный адвокат с тем, чтобы в дальнейшем ход процесса не зависел от состояния здоровья адвоката Нальгиева. Адвокаты потерпевших поддержали это ходатайство. Адвокат Гулиева также не высказал возражений.

Судья Ф.Ш.Аушева вынесла постановление, дословно воспроизводившее ходатайство прокурора, и назначила следующее заседание на 12 октября 2011 года.

Остается надеяться, что до этого времени Нальгиев не успеет скрыться. О том, что он имеет такое намерение, стало известно 25 сентября, когда он пышно праздновал свою свадьбу. Во время застольных разговоров хозяева объясняли сочувствующим, что беспокоиться не о чем: „молодые“ скоро уедут из страны. Между прочим, говорят, что на этой свадьбе „гуляло“ много „кадыровцев“.

Наличие у Нальгиева таких друзей подтверждает обоснованность нашего решения вывезти Зелимхана и его семью в безопасное место. Тем не менее, он будет давать показания на процессе: суд согласился с просьбой адвоката Томы Цечоевой провести допрос Зелимхана с помощью Интернета.

info@hro.org

Links:
[1] http://hro.org/user/13
[2] http://hro.org/taxonomy/term/41
[3] http://hro.org/taxonomy/term/3
[4] http://hro.org/taxonomy/term/349
[5] http://hro.org/taxonomy/term/47
[6] http://hro.org/files/images/fe_6_big.jpg
[7] http://refugee.ru/news/delo_po_pytkam_nachato_slushanem/2011-09-13-154

Милицейские начальники подвергали людей средневековым пыткам
Автор: Роман Соболев
20.10.2011 23:57

В Ингушетии слушается дело двух милицейских начальников, которые, выбивая из задержанного показания, выгибали его колесом, вырывали ногти, имитировали расстрел, пропускали через тело электричество. Сегодня в Ингушетии в Карабулакском районном суде слушали дело, которое для России — прецедент. Это первый в стране процесс над бывшими милицейскими начальниками, которых обвиняют в пытках. По версии следствия глава местного УВД и его заместитель жестоко издевались над задержанными, несколько человек были забиты насмерть.

Известно о пытках стало после того, как один из выживших, Зелимхан Читигов, проведя несколько месяцев в больницах и реабилитационных центрах, все-таки решился дать показания против своих мучителей. Но дело осложняется тем, что обвиняемые у себя на родине — весьма влиятельные люди, и любое выступление против них требует и у суда, и у потерпевших особой смелости. За процессом на месте событий следит корреспондент НТВ Роман Соболев.

В этом деле было 11 потерпевших, но почти все они уже отозвали свои иски — якобы у них нет претензий к подсудимым. Подсудимых двое — бывший начальник Карабулакского ГУВД Назир Гулиев и его заместитель Илез Нальгиев. Они хотя и лишились погон, но остались людьми весьма влиятельными.

Елена Буртина, общественная организация «Комитет „Гражданское содействие“»: «Я даже была свидетелем этих угроз, когда угрожали нашему адвокату, когда мать подсудимого Илеза Нальгиева говорила в коридоре свидетелям, что им перережут горло. В общем, совершенно, так сказать, беззастенчиво они себя ведут».

У обвинения остался один свидетель, зато он готов идти до конца.

Зелимхан Читигов, пострадавший: «Я знаю, видел лицо Илеза Нальгиева, который меня пытал, который вставил мне в рот пистолет, говорил, я тебя сейчас убью, твоих троих детей и жену».

По словам Зелимхана, весной прошлого года вечером люди в масках ворвались в его дом, увезли в отделение и избивали несколько дней.

Зелимхан Читигов: «Хотели, чтобы я взял теракт на себя, который произошел в ГУВД. После этого, когда меня отправили в ГУВД, там уже начали говорить, что у меня дома нашли взрывное устройство, чтобы я взял на себя, сказал, что это мое. Или что кто-то принес».

Зелимхан говорит: его повалили на пол и выгибали колесом — ноги к затылку, так, что лопнули позвонки. Вырывали ногти. Ночью вывозили в лес, якобы на расстрел. Возвращали в СИЗО и снова били.

Елена Буртина: «Пропускали через все тело электроды. В рот, значит, помещали, и к пальцам ног и рук. Обливали водой и пропускали ток».

Зелимхан Читигов: «Врачи говорят, что в левом полушарии мозга киста, полученная от удара. Перепонка левого уха лопнутая, не слышит. Зрение у меня раньше было плюс три, сейчас плюс восемь, ухудшилось после пыток. Спина. Со спиной проблемы, ноги болят».

Зелимхан твердил: «Я не боевик. Никогда не держал оружия. А врать не буду». Через сто дней следователи устали. Просили Читигова: «Возьми на себя хоть что-то, хотя бы кражу двух куриц в соседнем селе». Еле живого, Зелимхана отпустили. Родственники вывезли его в Москву, а потом в Норвегию. Но уголовное дело против него до сих пор открыто.

В апреле был взрыв у здания ГУВД, погибли два бойца, среди них брат заместителя начальника Карабулакской милиции Илеза, Руслан Нальгиев. Задержанный Читигов вроде бы подходил под описание в ориентировке. Силовики тогда хватали всех подозрительных.

Юнус-Бек Евкуров, глава республики Ингушетия: «Сколько они на таких ловушках потеряли боевых друзей своих? Психологически это же не робот, вообще, чип им вставили, там, или вытащили чип, да. И сложно убедить. Я это вижу, я это наблюдаю, я это смотрю. Поэтому сложно определить границу чрезмерного применения».

Глава Ингушетии говорит: да, силовики перегнули палку. Но понять их можно: каждый день как на войне. А вот оправдать нельзя.

Юнус-Бек Евкуров: «А если мы их оправдаем? Тогда мы развяжем другим руки. То есть мы тогда можем сделать так, что сама же правоохранительная система превратится в бандитов. Кровь за кровь, око за око, да?»

Больше года шла подготовка к этому процессу. Дело беспрецедентное. От него зависит многое. Подозреваемые уверены: они делали свою работу, в борьбе с терроризмом цель оправдывает средства. Но если страдают невиновные, они или их родственники захотят отомстить. Легкая добыча для вербовщиков боевиков. Замкнутый круг.